Действия с Документом
Дэвид Рэндалл "Универсальный журналист"
|
Описание
Хорошая журналистика – это не только высокие цели и стремления. Это также определенные знания и навыки, которые придают вам силу и уверенность для работы в индустрии, где собственность, технологии и информация постоянно меняются. Эта книга необходима тогда, когда старые приемы, отношения и способы получения информации уже кажутся вам циничными и небрежными. Дэвид Рэндалл рассказывает о способах создания честной и содержательной журналистики, о возрождении веры в нее, даже если она окружена противниками лучших журналистских традиций, как на государственном уровне, так и на уровне амбиций магнатов средств массовой информации запада и востока.
Оглавление
Глава 1. Универсальный журналист Глава 2. Ограничения в журналистике Глава 4. Как стать хорошим репортером Глава 5. Искусство задавать вопросы Глава 7. Журналистское расследование Глава 9. Как писать для газеты Глава 11. Композиция и описания Глава 12. Соблазны комментария Глава 13. Редактирование новостей Глава 16. Как создавать газеты
Глава1. Универсальный журналист
Первая обязанность прессы — добывать самые свежие и самые точные сведения о происходящих событиях и немедля публиковать их, чтобы они стали достоянием всей нации. В 1992 году меня пригласили на месяц в Москву — читать лекции о западной журналистике молодым российским журналистам. Не прошло и трех дней с начала моего визита, как мной стало овладевать чувство какойто неловкости. Через неделю я понял, в чем дело: темы, которую меня попросили осветить, не существовало. Нет такого явления, как западная журналистика. Также не может быть либеральной журналистики, республиканской журналистики, националистической, атеистической, реформистской, сепаратистской, федералистской, феминистской или марксистской журналистики. В том случае, когда журналисты своей работой служат этим или любым другим целям, они — вовсе не журналисты, а пропагандисты. Есть только хорошая и плохая журналистика. Точно так же не существует элитарной и массовой журналистики, журналистики серьезных изданий и бульварных газет. Не существует коммерческой журналистики или журналистики андеграунда, журналистики государственной или антигосударственной. Есть только хорошая и плохая журналистика. И та и другая не знают границ и могут говорить на любом языке. На каждого американского журналиста, ведущего расследование честно, найдется другой, не устоявший перед лицемерной объективностью. На каждого африканского журналиста, артикулирующего правительственную ложь, отыщется другой, рискующий жизнью ради открытия правды; на каждого российского журналиста, расследующего коррупцию, есть другой, зарабатывающий грязные деньги изготовлением скрытой рекламы; и на каждого британца, отделывающегося банальностью под кричащими заголовками, есть другой, пробуравливающий ведомственную таинственность и наглую увертливость правительства. Есть только хорошая и плохая журналистика. И обе они носят всемирный характер. В каждой культуре могут быть свои собственные традиции, у каждого языка —свой особый голос. Но во всем мире для хороших журналистов то, что роднит их, — важнее того, что разделяет. Иные из них способны работать там, где государственный контроль над прессой — это каждодневная реальность, наследие недавнего прошлого или отрыжка минувших дней. Ктото трудится там, где информация льется потоком от всех лиц и организаций, а ктото — там, где каждый факт надо добывать с таким же трудом, как крупицу золота в речном песке. Одни пишут в газетах, выходящих на четырех страницах, другие — в таких толстых, что даже взрослый замучается донести ее до дому. Но хорошие журналисты, где бы они ни находились, всегда будут стремиться к одному и тому же:к умной, основывающейся на фактах журналистике, честной в своих намерениях и действиях журналистике, которая служит единственной цели — истинной правде и которая пишется для читателей, кто бы они ни были. Эта общая цель объединяет их в братство более крепкое, нежели то, которое дается судьбой, определяющей место рождения или жительства. Из этого братства исключаются многие из работающих рядом: те, кто спешит вынести приговор, не дойдя до сути, блюдущие свой интерес вместо интереса читателей, кто пишет между строк, а не в строку, для кого точность — обременительные хлопоты, а преувеличение — инструмент в работе; кто предпочитает туманность ясности, комментарии — информации, а цинизм — идеалам. Иными словами, те, кто кормится с ложечки и плывет по течению, вместо того чтобы заниматься тяжелой, кропотливой, скрытой от посторонних взоров работой — выяснять все как оно есть. Хорошие журналисты во всем мире одинаково понимают свою роль. Прежде всего, это означает задавать вопросы и сомневаться. Затем: • Отыскивать и публиковать информацию вместо слухов и измышлений. • Сопротивляться правительственному контролю или вовсе избегать его. • Информировать избирателей. • Тщательно расследовать действия и бездействие правительств, выборных представителей и общественных организаций • Исследовать мир бизнеса, обращение с рабочими и покупателями и качество продукции. • Облегчать жизнь пострадавшим и тревожить удобно устроившихся, предоставляя свой голос тем, кто лишен возможности быть услышанными. • Держать зеркало у лица общества, показывая его достоинства и пороки, развенчивая лелеемые им мифы. • Работать на торжество правосудия, демонстрируя его победы и расследуя поражения. • Содействовать свободному обмену идеями, особенно такими, которые идут вразрез с господствующей идеологией. Стремясь к достижению этих целей, хорошие журналисты могут сослужить обществу большую службу, нежели самые усердные чиновники — ведь они верны не правительствам, а гражданам. Они вооружают людей информацией. Вот потомуто правительства и власть имущие стараются помешать им, заставить замолчать и навешивают на них ярлыки "подрывных элементов". Они такие и есть. Их работа подрывает власть тех, кто лишает общество информации. Вот поэтому каждый год журналистов арестовывают и убивают. Это — то, что перуанская журналистка Соня Гольденбург назвала «цензурой смерти». И цензура эта ужесточается. В 1982 году во всем мире было убито 9 журналистов, через год — 14, а в 1990 году — 32. Эти зловещие цифры продолжали расти. Еще через год уже 65 журналистов погибли из-за того, что слишком приблизились к правде. За 1993 год 74 журналиста были убиты и 47 похищены. Еще 265 работников прессы были избиты, а 311 — арестованы. В 1994 году в 7 странах мира были убиты 113 журналистов. Хорошие журналисты бросают вызов рутине и у себя на службе, и за ее пределами. У них есть собственные идеи, они не ограничиваются традиционными методами, они пытаются работать поновому. Они спрашивают: «Почему мы не делаем такто и такто?». Они обращаются к нетронутым темам и ищут новые пути в освещении привычных. Стоит им услышать: «Мы всегда так делали», как они теряют покой. Они не признают освященного временем разделения статей на новости и очерки. Они ненавидят материалы, написанные по схеме. Они отвергают высокомерные уверения о "недоступности уму" читателей какихто там идей. Они считают, что хорошая журналистика доступна каждому. И им доступны все секреты мастерства. Универсальные журналисты — не узкие специалисты. Они должны быть готовы к репортажу при любых обстоятельствах, обязаны знать, как делается любой материал, уметь и информировать и развлекать. Они способны к редактированию, макетированию, разбираются в тонкостях оформления и умеют управлять редакцией, способны воспринимать новые технологии, а также создавать и продавать новые газеты. Они осознают, что самый интересный материал — лишь сырье до тех пор, пока его не породнили с заголовком, иллюстрациями и всем прочим, что делает газету; они понимают также, что газета, пока она не дойдет до читателей, — не газета. Они также отдают себе отчет в том, что недостаточно теоретически разделять эти убеждения и равняться на них в своей работе: они имеют определенные навыки, позволяющие им добиваться этих результатов. Нужда в ней сейчас ощущается острее, чем когдалибо. Технология и политические перевороты конца 80х годов сделали новости всемирными, как и их влияние. Все чаще происходит обмен телевизионными новостями (равно как и программами и рекламой) между странами. Все больше и больше газет доверяют поиск информации только крупнейшим международным агентствам новостей. Сотрудники газет в разных уголках земного шара обращаются друг к другу с просьбами о взаимных услугах. А системы связи нового поколения, наподобие «Интернет», ускоряют этот обмен до нескольких минут. Те подходы, методики и приемы, которые я считаю правильными, зачастую расходятся с общепринятыми. Но, формулируя их, я далек от желания установить новые столпы истины. Цель этой книги — поколебать местами обветшавшие и погрязшие в цинизме старые убеждения. Цель ее — зажечь хотя бы немногих энтузиастов, возродить хоть немного веры в дело, осаждаемое снаружи врагами свободного слова, а изнутри — теми, кто изменил его высшим принципам. И если эти слова прозвучат как романтический идеализм, то лишь потому, что я ни разу не встречал хорошего журналиста, который не был бы романтиком и идеалистом. Всех их никогда не переставала восхищать мысль, что каждая страница их газеты была вначале чистым листом бумаги. Вот что я хотел сказать своей книгой: лучший способ заполнить эти чистые листы — все время думать о том, что мы делаем и как мы это делаем, а после задаться вопросом, нельзя ли делать это лучше. Наполеон: "Журналист — ворчун, критик и советчик, регент при королях и наставник народов".
Глава 2. Ограничения в журналистике
Газетами владеют отдельные личности и корпорации, но свобода прессы принадлежит народу. Любой газете не помешало бы начинать каждый номер с оговорки примерно такого содержания: «Эту газету, вместе с сотнями тысяч содержащихся в ней слов, сочинили примерно за 15 часов несколько обычных людей, несовершенных, как само человечество. Мы покидали битком набитые офисы, чтобы выяснить, что произошло в мире, у людей, которые порой неохотно разговаривают с нами, а иногда и просто вставляют нам палки в колеса». В журналистской деятельности существуют свои ограничения. Два из них — нехватка времени и, зачастую, недоступность информации — изначально присущи этой профессии. Это касается и ошибок, которые журналисты допускают, работая под давлением. Мало какие из газет признают существование этих ограничений — разве что при необходимости, — если, к примеру, избежать судебного преследования можно, сознавшись в допущенных ошибках. Куда чаще редактора настаивают на ложном всемогуществе, опираясь на безликие «источники, заслуживающие доверия». Добавьте сюда скудость ссылок на источник — и перед вами нечто, из кожи вон лезущее, пытаясь звучать как глас Божий. В хорошей журналистике есть также ограничения, которые накладывают сами журналисты и те, кто контролирует газеты или владеет ими. Одно из самых распространенных лицемерных утверждений гласит, что освещение событий в газете определяется стилем этой газеты и чем-то под названием «ценность информации» (иными словами, теми критериями, которыми журналисты привыкли оперировать, решая, что интересно их читателям). Если бы все и впрямь было так просто! Но нет: качество и характер газетной журналистики определяются целым набором ценностей журналиста, владельца газеты или тех, кто ее контролирует, ценностями господствующей журналистской культуры, а также теми, которые все приписывают читателям. И все эти ценности вечно противоречат друг другу. Собственные ценности журналистов — по крайней мере, в начале карьеры — в целом совпадают с описанными в предыдущей главе. Однако далеко не всегда они находят отражение в их работе. От владельцев и от общепринятого журналисты усваивают иные, не столь высокие ценности. В дело вступают и другие рычаги давления — деньги, которые можно заработать (или работа, которую можно обезопасить или сохранить), пойдя на компромисс с первоначальными установками, угрозы со стороны сильных мира сего и так далее, а кроме того — груз личных предубеждений, освободиться от которых до конца не может ни один журналист. Но если попросить журналистов сформулировать их ценности, почти каждый из них назовет те, с которыми начинал работать. Ценности владельцевЦенности людей, в чьих руках контроль за деятельностью газет, — совсем иного рода. Они могут превозносить идеи просвещения и добродетели, клясться правдой, но в целом они работают в газетном бизнесе ради денег, пропаганды или того и другого вместе. Будь это государство, местное правительство, политическая партия, транснациональная корпорация, акционерное общество, предприятие, банк, нефтяная компания, просто богач или спонсор — всем им нужно только это. Нет нужды повторять здесь в подробностях, каким образом люди, держащие в руках газетный кошелек, раскрывают его в пропагандистских целях — все это слишком хорошо известно. Поддержка их взглядов, замалчивание противоположных мнений, искажение данных об аудитории, «подгонка» их под нужную точку зрения либо коммерческие интересы, личная месть — вот основные темы истории прессы. Достаточно привести один пример. Он связан с именем Уильяма Рэндольфа Херста, американского газетного магната. Всю жизнь он вел себя так, будто и близко не был знаком с честностью. Когда на основе его биографии был снят фильм «Гражданин Кейн», этот человек предложил студии деньги за то, чтобы уничтожили все копии фильма до проката. Когда же это не удалось, он приказал Луэлле Парсонс, ведущей у него светскую колонку, обзвонить руководителей студии и прокатчиков, угрожая разгласить кое-какие факты из их жизни. Она заявила им: «Мистер Херст говорит, что если вы, мальчики, интересуетесь личной жизнью, то он вам устроит личную жизнь». Однако ничто не характеризует отношение Херста, как и многих других собственников, к журналистике лучше, чем несколько телеграмм 1898 года. Херст, по личным политическим соображениям и ради увеличения тиражей, был заинтересован в войне между Испанией и Америкой за Кубу. Его главная газета, «New York Journal», публиковала лживые, ура-патриотические статьи под крикливыми заголовками: «Пленных скормили акулам», «Война с Испанией за убитых американцев» и «Величайшее оскорбление США за всю их историю» (о письме испанского посла, содержащем критику в адрес Президента). По указанию Херста его подчиненные пускались во все тяжкие, чтобы найти свидетельства «жестокости» испанцев. Те, кто почестнее, не нашли ничего (и это плохо отразилось на их карьере), другие дали волю воображению. Среди этих последних был некий художник по имени Фредерик Ремингтон. Обнаружив, что все спокойно, а кровопролитием и не пахнет, он телеграфировал Херсту: «Все спокойно. Ничего страшного не происходит. Войны не будет. Хотел бы вернуться». Херст послал ответ: «Пожалуйста, останьтесь. Обеспечьте иллюстрации. Войну обеспечу я». Насколько одна газета способна спровоцировать войну, настолько Херст сдержал свое слово. Когда через несколько недель на рейде Гаваны взорвался американский линкор «Мэйн» и взрыв унес 260 жизней, Херст опубликовал передовицы, где утверждалось, что это — диверсия испанцев. Пока две следственные группы пытались установить истинную причину взрыва, газета Херста обвинила в нем испанцев, не потрудившись привести ни малейшего доказательства. Эти статьи, наряду с материалами, призывавшими к войне, по-прежнему остаются нагляднейшим пособием по искажению правды. Вот заголовки статей в «Journal» за несколько недель, последовавших за инцидентом с «Мэйном»: 17 февраля: «Уничтожение военного корабля — дело рук врага». Под заголовком — рисунок, занявший семь столбцов, — изображение судна и мин под его днищем, соединенных проводами с испанской крепостью на берегу — чистой воды выдумка. 18 февраля: «Вся страна дрожит в военной лихорадке». Этот заголовок появился в тот день, когда испанские и кубинские власти устроили жертвам взрыва торжественные государственные похороны, передав кладбище в вечное владение Соединенным Штатам. Об этом в «Journal», чей тираж впервые превысил миллион, не было сказано ни слова. 20 февраля: «Население Гаваны оскорбляет память жертв с «Мэйна»». Всей этой дезинформации «Journal» уделяла в среднем по восемь с половиной страниц в день. 23 февраля: «Вероломное уничтожение «Мэйна»». Новая ложь о гибели судна, а в придачу — правила карточной игры «Война с Испанией» для четырех игроков. 26 февраля: «Journal» призывает читателей обратиться к их конгрессменам с письмами, требующими войны. И это несмотря на заявление Президента, что «Мэйн» был поврежден из-за случайного взрыва пороховых погребов на борту. (Официальное расследование так и не выявило истинную причину взрыва.) В течение последующих нескольких недель Херст сконцентрировал все усилия на подхлестывании военной лихорадки и на публикации материалов о притеснениях кубинцев со стороны испанских властей. Найти эти материалы или просто раздуть их не составляло труда. Но «Journal» добавляла лжи о «Мэйне». 11 марта газета сообщила: «Следствием установлено, что «Мэйн» взорвали представители испанских властей». Эта неправда служила Херсту топливом для выпуска дополнительных тиражей и крупных заголовков. 22 марта: «Война — единственный выход из кризиса!» 28 марта: «Война или бесчестье?» На следующий день в «Journal» велась речь о создании полка из спортивных чемпионов Америки и об отправке его на Кубу, чтобы разбить испанцев. 1 апреля: «Война!» Ничего подобного. 6 апреля: «Война не за горами!» Репортеры из «Journal» рыскали по всей стране в поисках семей погибших на «Мэйне», печатая их призывы к отмщению. На таких номерах газеты теперь обычно красовалось изображение американского флага. 13 апреля: «Конгресс вот-вот объявит войну!» Окончательное решение Конгресса 25 апреля, вероятно, было страшным разочарованием для Херста («Войну обеспечу я»). Однако он не успокоился. В номере от 9 мая рядом с названием газеты была врезка с заголовком «Как вам нравится война «Journal»?» Это безвкусное заявление было напечатано и на следующий день, и лишь потом Херста убедили снять его. После этого он распорядился, чтобы о войне писали с энтузиазмом, сдал военно-морскому Как бы выступая на бис, когда этот короткий односторонний конфликт был исчерпан, он основал фонд вдов, заставил власти устроить для жителей Нью-Йорка выходной день в ознаменование победы (21 августа: «Как «Journal» «Выпускать газету без раскрутки — все равно что подмигивать девушке в темноте: дело хорошее, но безрезультатное». Но сам Херст никогда не подмигивал — он был, скорее, из тех, что тяжело дышат. Эпизод с Херстом дает яркое представление о том, как журналистикой злоупотребляют ради пропаганды и прибыли. О стремлении к точности и справедливости с легкостью забывают в погоне за сенсациями, предполагающими крупные заголовки. Играя на руку известным предубеждениям общества, газеты увеличивают тиражи. Херст, возможно, крайний случай, но его пример наглядно иллюстрирует ценности владельцев и тех, кто контролирует газеты, а также постоянный конфликт внутри самой газеты между этими императивами и принципами хорошей журналистики. Последняя в этом конфликте — вечная жертва. Журналистская культураИсточник власти тех, кто контролирует газеты, очевиден: это их экономическая мощь либо, в некоторых странах, влияние, которое они оказывают на скудные издательские или полиграфические ресурсы. Но обычно им нет нужды открыто использовать эту власть против того или иного журналиста — настолько полно их ценности усвоены журналистской культурой, господствующей в тех или иных газетах. Эта культура — как секреты мастерства, которые мастер передает ученику, некая профессиональная мудрость, полученная ранее и постоянно приумножаемая (или приходящая в упадок). Руководствуясь ею, редакторы и руководство газеты решают, какая статья — хорошая, а какую надо отвергнуть как «скучную». Эта культура диктует им, какие темы считать интересными, а какие — нет. Она также создает моральную атмосферу в газете и, таким образом, несет куда большую ответственность за царящую в редакциях этику, чем все теоретические заповеди. Эта культура определяет, что больше всего ценится в журналистах, и то, что в их работе важнее всего. Это умение добывать ценные новости, точнее, это «чутье на новости» — способность увидеть значимое и интересное там, где Этот ловкий журналистский трюк обычно осуществляют, избавляясь от контекста, как это сделал, например, в начале 1980-х редактор «New York Daily Post». Чтобы заполнить первую полосу в лишенный особых событий день, он попросил репортеров собрать подробности всех мельчайших преступлений, совершенных в городе, и свел их воедино в леденящей кровь статье под заголовком «Безумие на наших улицах». Подобный мастерский обман всегда можно распознать по тому, как части, в общем точные, складываются в совершенно далекое от истины целое. Он применяется не только в желтой прессе, породившей подобные приемы. В значительной степени именно такое умение принято считать находчивостью и пронырливостью. Ловкость рук при обращении с фактами и продуманный отбор нужной информации, которая затем препарируется в зависимости от поставленной задачи, — все это нередко используется, пусть и в неявной форме, повсюду в журналистской практике. Отчасти здесь дело в том, что любую реальность, по природе своей сложную и запутанную, неизбежно приходится упрощать или, по крайней мере, приспосабливать для связного изложения. Однако многие журналисты слишком грубо искажают действительность в собственных интересах. В известной степени несвободны от этого влияния журналисты и редакторы в серьезных, «качественных», газетах. Здесь оно начинается с редакторов отделов, которые переписывают полученный текст, чтобы «добавить ему жизни». Нередко статьи и вправду выигрывают, но в целом такая деятельность считается и прямо признается «небылицами», то есть наведением искусственного лоска на статью. И в самом деле, во многих газетах журналистско-редакторский процесс, когда статья переходит из рук в руки, напоминает игру в «испорченный телефон»: на каждом этапе материал все больше и больше утрачивает сходство с правдой. То, что сегодня происходит в редактировании, завтра, вполне возможно, перекинется на сбор материалов. Репортеры, соревнующиеся за публикации своих статей, предвосхищают желания начальства и готовы (или чувствуют В какой-то мере такие статьи свойственны любой журналистике. История о том, как А надувает Б при помощи явно фальшивых документов, а на нечестно нажитые средства припеваючи живет на Карибских островах, бесспорно, вызовет у нас больший интерес, нежели история о тяжбе А и Б, каждый из которых обвиняет другого в мошенничестве. В любой газете любой страны первую версию предпочтут второй. Проблема заключается в том, что такие предпочтения по понятным причинам закрепляются в журналистской культуре. Зная, что упрощенные истории в черно-белых красках больше всего нравятся редакторам, репортеры и прочие сотрудники ищут именно такие сюжеты в ущерб более изящным и потенциально интересным. Хуже всего в этом представлении о «хорошем, крепком материале» — то пагубное влияние, которое сказывается на поиске и написании материалов и способно лишить статью взвешенности. Первоначальные версии большинства материалов, попадающие в руки репортеров, как правило, черно-белые, что придает им восхитительную «крутость». Но дальнейшая разработка обычно уточняет материал, смягчает сюжет, делая его, как говорят репортеры, «менее сексуальным». Тут таится соблазн — сознательно или бессознательно принизить значение противоречивых фактов, а в крайних случаях и вовсе исключить их. Отсюда всего один шаг до того, чтобы считать новости поддающимися готовым рецептам или формулам. Редакторы — особенно в массовых изданиях — будут решительно настроены на совершенно определенный тип статей: либо легковесных, либо драматичных, захватывающих дух. Редакторы, едва услышав приблизительное содержание статьи, быстро придумывают заголовок, первый абзац и всю подачу материала, а потом стараются сами или с помощью репортеров втиснуть содержание в готовые рамки. Это — журналистика заголовков. Она рисует мир, где постоянно происходит нечто экстраординарное, где вокруг — бесспорные факты и все просто, где есть только правые и виноватые, черное и белое, и где существуют одни стереотипы. Таковы самые крайние издержки журналистского процесса. В большинстве газет так далеко не заходят, а если заходят, то на все возражения отвечают стандартно: читатели. Ни на какую другую категорию людей не ссылаются так часто, чтобы защитить защите не подлежащее. Ничьи иные вкусы не воспринимаются с такой готовностью. Ни к чьему словарному запасу и уму не относятся так покровительственно свысока («Пора мне написать две сотни слов для людей, которые шевелят губами, когда читают» — эти слова любил повторять корреспондент одной английской бульварной газеты). При этом в подобных газетах ни с кем не считаются меньше, чем с читателями. Ценности читателейДля рыночной прессы (чье выживание зависит от прибылей с продажи газет) читатели — самые нужные люди. Это боги, к которым газета должна взывать и без которых она зачахнет. Именно ради них отбирают темы и статьи, на них ориентируются при подаче материала, для них пишут и переписывают врезы, разрабатывают дизайн и подают товар лицом. И в то же время из всех недружных элементов журналистики — те, кто дает полезную информацию (источники), те, кто ее обрабатывает (репортеры, редакторы, владельцы), и те, кто ее потребляет (читатели) — последние как раз и не присутствуют непосредственно при ее создании. Их вкусы необходимо предугадывать. В газетах с устоявшимся, развитым читательским рынком это делается по-разному. Газеты и работающие в них журналисты в течение многих лет вырабатывают на основании отзывов, писем читателей, телефонных звонков, жалоб и тому подобного полумифическое «знание» того, чего хотят их читатели. Этот редакционный фольклор может вести к успеху, а может не вести, он может быть точным — и не очень. Пока его не подвергнут проверке и серьезному исследованию, наверняка сказать ничего нельзя. Чаще всего он действительности не соответствует. Вместо проверки и исследования к нему подверстывают предубеждения журналистов, редакторов и владельцев — и рождается довольно умозрительное представление о том, чего хотят читатели или что они должны хотеть. Бесчисленное число раз звучит на редакционных летучках фраза: «А читатель хочет...». Слишком часто продолжение фразы основывается на личных предпочтениях говорящего или его приятелей. Здесь, помимо ненаучности таких утверждений, существует особая опасность. Она заключается в том, что журналистские круги, их образ жизни, привычки и вкусы далеки от читательских. Если это «серьезные» журналисты, они вхожи к людям, облеченным властью, от которых усваивают некоторые ценности. Последний обзор, проводившийся в Соединенных Штатах, выявил, к примеру, что более 70% информационных сообщений в серьезных ежедневных газетах касались поступков или высказываний политической элиты — бюрократов и представителей выборных властей. В Соединенных Штатах, кое-где в Западной Европе и в ряде других мест существует еще одна тенденция. Весьма неплохие жалованья во многих газетах привели к тому, что журналисты стали дышать иным воздухом, есть иную еду и жить иначе, нежели их читатели. Этим журналистам даже не приходит в голову задуматься над тем, что рестораны, где они обедают, одежда, которую они покупают, и места, где они отдыхают, — все это удовольствия, недоступные их читателям. А если они все же попробуют «соответствовать», то рискуют впасть в снисходительную стилизацию под читательские вкусы. Но бывает еще хуже: когда читателя вообще не принимают в расчет. Это можно видеть на примере газет, у которых есть спонсоры или иная финансовая поддержка. Здесь рынок составляют не столько читатели, сколько спонсоры (или потенциальные спонсоры). В худших своих проявлениях эта журналистика преданно смотрит в глаза хозяину. Тут выход один: чем-то заинтересовать публику, привлечь достаточное число читателей — тогда и спонсорство ненужно. Во всех случаях — интереса к вкусам читателей или игнорирования их — средство одно: исследование. Некоторые газеты совершенно правильно посвящают множество исследований тому, чтобы узнать о читателях как можно больше: возраст, пол, доходы, занятия, образование, интересы, заботы, вкусы, свободное время, расходы и так далее. Прибегая к услугам исследовательских компаний, они выясняют, к примеру, сколько читателей в возрасте от 35 до 50 лет проводят отпуск во Франции или сколько читателей в возрасте от 25 до 35 лет пользуются радиотелефоном. Единственная проблема состоит в том, что такая информация собирается главным образом для рекламного отдела и не доходит до журналистов. Исследования, которые обычно затевает редакция, касаются отношения читателей к газете в целом и к темам, которые могут быть предложены. Это либо простой обзор на основе вопросника, напечатанного в газете, либо сделанная на более научной основе «выборка» читателей, либо структурный опрос, позволяющий выяснить, что читатели читают, а что нет (хотя, возможно, и утверждают, что все же читают). Социологические обзоры — коварный жанр, требующий осторожного обращения. В них должны содержаться очень конкретные вопросы по четко обозначенным пунктам содержания газеты. Не надо спрашивать людей, хотят ли они больше новостей: конечно, да! — только каких новостей? Или чем, по их мнению, можно пожертвовать ради дополнительных новостей? Кроме того, существует проблема опрашиваемых, которые говорят исследователям то, что те, по их мнению, хотят услышать. Либо, что еще хуже, респонденты рассуждают о тех пристрастиях, которыми им хочется щегольнуть, а про собственные свои — умалчивают. Вскоре после окончания второй мировой войны британская «News of Тhe World» была самой покупаемой газетой в так называемом свободном мире. Каждое воскресенье читатели раскупали около семи миллионов экземпляров этой распространяемой в розницу газеты и жадно поглощали ее фирменное блюдо: убийства и сексуальные преступления, особенно при участии священников и мальчиков из церковных хоров, учителей и учеников, проституток и бизнесменов. Ко всему этому примешивали некоторое количество приличных статей. Редактор газеты догадывался, что мораль и вкусы меняются, и потому организовал опрос с целью установить вкусы читателей. Были наняты люди ходить по домам и опрашивать читателей, что им нравится в газете, а что нет. Поскольку опросы проводились днем, встречали их в основном женщины. Понятное дело, ни одна из них не скажет мужчине-интервьюеру: «Да, мне нравятся истории об изнасилованиях и всяком непотребстве, а муж с удовольствием читает про мальчиков, соблазненных священниками». Напротив, респонденты убеждали опрашивающих, что покупают газету только ради приличных статей. Редактор прочел данные опроса и немедленно изгнал со страниц газеты всякое упоминание о сексе. Всего через две недели тираж уменьшился в пятнадцать раз, до полумиллиона экземпляров. На третьей неделе у газеты появился новый редактор, содержание вернулось в привычную колею, а тираж мало-помалу достиг восьми с половиной миллионов экземпляров. Возможно, именно поэтому исследователи в наши дни порой используют специальные зеркала, сквозь которые можно видеть, как люди читают газеты или раскованно обсуждают их содержание. Существуют даже особые приборы, которые крепятся на головах участников, фиксируя движение их глаз и давая таким образом точное представление о том, что они читают, что просматривают, а что вовсе игнорируют. Если по техническим или финансовым причинам подобные трюки недоступны, существуют и более банальные альтернативы. Сколько журналистов хоть раз наблюдало, как люди выбирают газету на прилавке? Или присматривалось — в сквере, в метро, где-нибудь еще — к тому, как те читают газету? А ведь журналисты должны испытывать неутолимое любопытство к читателям. Это любопытство должно рождать в них желание беседовать с читателями при любой возможности и узнавать о них сколько возможно. Однако всегда существует опасность обнаружить, что высказанные читателем пожелания не по вкусу вам самим. Темы, статьи, рубрики и лелеемые проекты, которые вы считаете важными, не встречают поддержки, зато другие — неинтересные вам, пошлые и просто скучные — оказываются самыми желанными для читателей. Здесь журналисты либо прячут гордость в карман и вносят необходимые изменения, либо прячутся за обычным объяснением тех, кому не угодны результаты исследования: «методологические погрешности». Погрешности или нет, но у читателей действительно бывает сбивающая с толку манера: говорить одно, а на деле предпочитать другое, презрительно отзываться о некоторых изданиях на людях — и запоем читать их наедине. Во всем мире бросается в глаза парадокс: всеми презираемую бульварную прессу раскупают охотнее всего. Многие журналисты усвоили истину, которая не трубит о себе во всеуслышание: их профессиональные ценности и ценности их читателей находятся в конфликте. Острота конфликта зависит от того, какой тираж должен быть распространен и насколько велика конкуренция у газеты. Другая категория читателей газеты — рекламодатели, и для газет с небольшим тиражом они куда важнее обычных читателей — с финансовой точки зрения. Именно их коммерческая мощь заставляет многих думать, будто рекламодатели постоянно напрягают мышцу, чтобы запугать газеты и заставить кроить материал по их мерке. Интересно, однако, что примеров этому хоть и много, но могло быть куда больше. Конечно, крупные рекламодатели порой снимали свою рекламу, протестуя против позиции газеты (или отсутствия нужной позиции), другие ограничивались угрозами, а многие по-дружески звонили редактору или издателю, чтобы добиться своего. И некоторые добивались. Эта опасность возрастает, когда газеты, особенно провинциальные, находятся в чрезмерной зависимости от одного или немногих рекламодателей. Но чаще, чем такое откровенное давление, происходит другое — влияние групп рекламодателей на содержание статей. На редакторов нередко давят коммерческие службы газеты, побуждая их публиковать статьи на такие темы, которые наверняка привлекут или могут привлечь рекламодателей. Это может выражаться в том, что некоторым темам уделяется больше внимания, чем уделялось бы при иных обстоятельствах. Либо в газете без строгих принципов некие компании и их продукт благожелательно упоминаются просто потому, что они — рекламодатели. Само по себе это явление кажется достаточно безвредным, но рано или поздно газете сядут на шею. Все эти ограничения в журналистской деятельности — как присущие сбору информации, так и налагаемые интересами владельцев, редакционной культурой и вкусами читателей — требуют, чтобы оговорка, с которой начинается эта глава, была развита дальше: «Эту газету, вместе с сотнями тысяч содержащихся в ней слов, сочинили примерно за 15 часов несколько обычных людей — несовершенных, как само человечество. Мы покидали битком набитые офисы, чтобы выяснить, что произошло в мире, у людей, которые порой неохотно разговаривают с нами, а иногда и просто вставляют нам палки в колеса. Ее содержание определили субъективные суждения репортеров и редакторов с оглядкой на то, что они полагают вкусами главного редактора и владельца газеты. Некоторые из напечатанных здесь статей вырваны из контекста, так как он усложнил бы их или лишил драматизма. Для стиля определяющим было эмоциональное воздействие, а не фактическая точность. Иные статьи напечатаны здесь исключительно с целью привлечь рекламодателей». Эти ограничения — как непреходящие дурные сны. Под конец журналистам остается только один выход: разработать всеобщие критерии и каноны мастерства и действовать согласно им. Если они сделают это, они одолеют ограничения. Это реально: где-нибудь на этой планете такое происходит каждый день. Репортеры вскрывают факты коррупции, выводят на чистую воду халатность, открывают людям глаза на опасность, срывают маски с преступников, сообщают о фактах, которые кое-кто хотел бы утаить. Газеты публикуют информацию и, перефразируя слова редактора «The Times» столетней давности, делают ее всеобщим достоянием. Даже плохие газетыприносят больше пользы, чем вреда, — о правительствах этого не скажешь. В истории журналистики, конечно же, немало низкопробной халтуры и расчетливой злобы. Но куда больше в ней достижений, которыми можно гордиться: репортажи Ильи Эренбурга в «Красной Звезде», благодаря которым мир узнал о нацистских лагерях смерти; репортажи Джона Херси и Уилфреда Берчетта из Хиросимы, разоблачившие официальную ложь о том, что никакой лучевой болезни якобы не существует; кампания «Sunday Times» в защиту калек, ставших жертвами употребления талидомида; репортажи Джона Рида о русской революции; отчеты Уильяма Говарда Рассела о бездарных действиях британской армии в Крыму; расследование Уотергейтского дела Карлом Бернстайном и Робертом Вудвордом, доказавшее, что Президент США — лжец; факты о детской проституции, обнародованные У.Т. Стедом, и разоблачение жестоких расистов из Ку-клукс-клана, сделанное Роландом Томасом из «New York World». Все это — и многое другое — не просто легендарные эпизоды в истории журналистики, это были репортажи, действительно изменившие мир. Но если бы потребовалось выбрать один эпизод, который по своему качеству и воздействию мог назваться лучшим образцом журналистики, самое правильное было бы отправиться на столетие с четвертью назад в Центральную Европу, разрываемую националистическими лозунгами и омерзительной жестокостью. Сходство с событиями, происходящими в том регионе в наши дни, с исторической точки зрения, далеко не просто совпадение. Все началось с обвинений в жестокости, с одновременной лжи нескольких правительств сразу, с цензуры и с умирающей империи. В единый клубок сплелись Турция, Россия, Британия и зарождающаяся Болгария, были героика и война, а в итоге образовалось несколько новых государств на перекроенной карте Европы — ни больше ни меньше. И свел все эти далекие друг от друга линии бывший санкт-петербургский корреспондент, американец ирландского происхождения по имени Януарий Алоизий МакГаэн. Даже по авантюристским меркам того времени МакГаэн был первостатейным искателем приключений. К услугам непоседливых людей тогда были лишь пароход да лошадь, а МакГаэн пять лихорадочных лет слалрепортажи изПарижской Коммуны (где попал в тюрьму), из санкт-петербургского суда, из Центральной Азии, с Кубы, из Арктики, с Кавказа и Пиренеев. Снискавший широкую славу за беспристрастность и острый глаз МакГаэн был к тому же не из тех, кто пасует перед трудностями. В 1875 году он проплыл среди ледяного крошева в водах Арктики на деревянной лодке. За два года до этого он пренебрег запретом русских властей, не жаловавших репортеров, и совершил достойный восхищения конный переход через пустыни Средней Азии. Его целью было догнать русскую военную экспедицию на пути в Туркестан. Казаки, решительно настроенные уничтожить его, преследовали МакГаэна почти 1000 миль, но через двадцать девять дней в сопровождении двух спутников, порой увязая по колено в песке, несколько раз сбившись с пути, он все же добрался до лагеря. Его растущая репутация надежного и смелого человека возросла еще больше. Летом 1876 года этот 32%летний репортер вместе со своей русской женой Варварой и малолетним сыном жил в Лондоне. Он собирался написать свою третью книгу и немного отдохнуть. Но расслабление было недолгим. С ним связалась «Daily News», известная лондонская либеральная газета. Предлагалась срочная командировка. У «News» были неприятности. За пару дней до того, 23 июня, она опубликовала статью своего константинопольского корреспондента, сэра Эдвина Пирса, основанную на слухах о бесчеловечной жестокости турецких войск по отношению к христианам южной Болгарии. Британское министерство иностранных дел было в ярости. Разгневан Теперь «News» должна была доказать свои обвинения — либо униженно поджать хвост. Тогда она нашла МакГаэна и отправила его в Болгарию выяснить правду. К началу июля он уже был в пути; в середине месяца прибыл на место, во все вникая и опрашивая сотни выживших. То, что он обнаружил, превосходило его самые страшные предположения: было безжалостно истреблено почти двенадцать тысяч болгар — мужчин, женщин и детей. В первом своем сообщении, которое «News» опубликовала 28 июля, МакГаэн писал: «Я приехал сюда уравновешенным и беспристрастным... Но боюсь, что от моей беспристрастности не осталось и следа, как, впрочем, и от хладнокровия...» Среди его репортажей самый сильный был из деревни Батак. Несмотря на замечание МакГаэна о потере беспристрастности, этот репортаж — образец того, как, держась фактов и не отдаваясь эмоциям, сделать журналистику действенной: «Повсюду на склонах холмов небольшие поля пшеницы и ржи, золотые от спелых колосьев. Но хотя урожай созрел и перезрел... нигде не видно жнецов, спасающих его. Поля были пусты, как и вся маленькая долина, и урожай гнил на корню. ...В конце концов мы добрались до небольшого плато на склоне... Нам надо было пересечь плато, но, вскрикнув от ужаса, мы все натянули поводья: прямо перед нами, почти под копытами лошадей, открылось зрелище, заставившее нас содрогнуться. Это была груда черепов, человеческих костей, почти целых скелетов, гниющей одежды, человеческих волос и разлагающейся плоти. Все это было свалено в одну смердящую кучу, буйно обросшую травой. ...Посреди этой кучи я разглядел маленький скелет, на котором еще сохранилась рубашка, череп был покрыт цветастым платком, а на лодыжках болтались вышитые чулки, какие носят болгарские девочки. ...Сбоку от тропы лежали два детских скелета — один подле другого, прикрытые камнями. Маленькие черепа были рассечены страшными сабельными ударами. ...По мере того как мы приближались к центру селения, костей, скелетов и черепов попадалось все больше. Не было ни одного дома, под руинами которого мы не обнаружили бы человеческих останков, а улица была просто завалена ими. ...Небольшая церковка и кладбище при ней были обнесены низкой каменной оградой. Сперва мы не разглядели ничего особенного, ... приглядевшись, мы поняли: то, что мы приняли за груду камней и мусора, на самом деле огромная куча человеческих тел, кое-как закиданная камнями. ...Нам сказали, что только на этом маленьком кладбище — примерно пятьдесят на семьдесят пять ярдов — лежат три тысячи людей... Среди этой гниющей массы были кудрявые головки, размозженные тяжелыми камнями; крошечные ножки длиной не больше вашего пальца — страшная жара иссушила на них плоть, не дав ей разложиться; детские ручки, простертые, как бы моля о помощи; младенцы, с любопытством глазевшие на сверкающие сабли и кроваво-красные руки свирепых убийц; дети, умиравшие с воплями ужаса; девочки, перед смертью рыдавшие и молившие о пощаде; матери, в последнюю минуту пытавшиеся заслонить малышей своим беззащитным телом, — все они лежали тут вместе, в одной ужасающей разлагающейся груде. Сейчас они были безмолвны. Ни слез, ни криков, ни всхлипов, ни воплей ужаса, ни мольбы о пощаде. Жатва гниет в полях, а жнецы гниют на кладбище». Репортажи МакГаэна (перепечатанные во всем мире, а позже опубликованные в форме брошюры на многих языках) мгновенно вызвали невиданную по размаху цепную реакцию. Весь мир охватило негодование, и Британское правительство было вынуждено признать правоту этих статей. Усилились требования военного вмешательства, и весной 1877 года Россия начала войну с Турцией. В расположение русских войск прибыли восемьдесят корреспондентов, но тяготы кампании были таковы, что к ее окончанию, меньше чем через год, в гуще событий оставалось только четверо журналистов. |