Действия с Документом
№ 11, сентябрь
|
Грюнвальд
Уже в самом звучании слова этого – гимн мужеству, затаенность напряжения, судьбоносность момента. Однако такие ощущения приходят спустя столетия. А тогда, 15 июля 1410 года… …Тогда был лязг ста тысяч мечей о латы. Визг стрел и лошадиный храп. Алый цвет обильно струящейся крови. На мгновенье застывшие над железными шлемами тевтонцев татарские арканы. Запах полевых цветов, луговой травы и конской мочи. Последняя в жизни боль от мучительного осязания кольчугой треснувшего позвоночника. Горько-кислый вкус порохового дыма, заползающего в гортань… …Все это, воплотившееся в пяти чувствах, и есть Грюнвальд, великая битва, что на пятьсот лет, вплоть до 1914 года остановила вооруженного немца на границах славянских и прибалтийских земель. А казалось бы, как все хорошо и удачно начиналось для тевтонских меченосцев! Легендарный Фридрих Барбаросса в 1157 году перешел Одер (Одру), и не стало с той поры покоя славянскому и литовскому населению: по восемь раз в году их земли опустошались крестоносцами. Именно тогда в недрах Тевтонского ордена и возникла знаменитая долгоиграющая военно-политическая концепция «Дранг нах Остен» (Натиск на Восток). В 1325 году Великое княжество Литовское пошло на тесный союз с Польшей – настоль близки были тевтонцы к своей цели: захватить всё Балтийское побережье, Великопольшу, Литовскую Русь, Полесье, псковские и новгородские земли. Медлить больше было нельзя, и в декабре 1409 года Великий князь Витовт и король Польши Ягайло встретились в Бресте, чтобы обсудить предстоящий летний поход против крестоносцев. На эту встречу, они пригласили татарского хана Джелалетдина, без чьей легкой и маневренной конницы трудновато было надеяться на победу. Поутру 15 июля 1410 года неподалеку от местечка Грюнвальд (ныне Ольштынское воеводство Польши) началось одно из самых крупных сражений средневековья. В сражении был использован весь арсенал стратегии и тактики, накопленный столетиями. Здесь было всё: лобовые атаки, окружения, погони, засады в лесу. Тысячи закованных в броню крестоносцев в плотном строю казались неприступной живой железной стеной. Но вот вылетела легкая татарская конница Джелалетдина. Взметнулись арканы, упали на тяжелые шлемы веревочные петли, затянулись на шее. Дернули за веревку, и рыцарь тевтонский только что казавшийся непобедимым уже не может подняться с земли. Татары спрыгивали со своих низкорослых коней, лезвием ножа искали и находили голую шею врага и тогда кровь била фонтаном из-под тевтонской брони… Всё было. Было отступление и даже бегство славянского войска, падал польский штандарт с белым орлом, но вновь его поднимали… Громовой, хотя и охрипший голос руководителя союзных войск Витовта вновь собирал разрозненные полки и хоругвы, и воля князя была крепче миланской стали крестоносцев. К вечеру битва закончилась. Войска тевтонского ордена были разгромлены. Сам великий магистр Ульрих фон Юнгинген, маршал фон Валенрод, а также практически все руководители немецкого войска погибли в этот день. Победа союзников, а это были поляки, беларусы, литовцы, украинцы, татары молдаване и чехи, остановила многовековую экспансию на восток. Правда, победители об этом никогда не узнают. Они ведь думали, что просто выстояли и не пустили рыцарей дальше вот этого леса, этого поселка, этой речки. Спустя пятьсот лет в 1914-м и 1939- м ностальгия по былым славным средневековым временам опять погнала немецкое бронированное войско как на Восток, так и на Запад. Кончилось все тем же, как и в 1410-м – полным разгромом. Такие дела. Игорь Александрович 29.09.2007
Мезозой
Одного мужика звали Владимир. Работал Владимир доктором наук. А другого мужика звали Василий. Был он аспирантом у мужика Владимира. Трудились мужики денно и нощно: искусственный интеллект конструировали. Начали с малого – с интеллекта динозавра, огромного глупого животного мезозойской эры. Профессор Владимир обращался к своему аспиранту Василию на «вы», тем более, что Василий был крепко старше своего учителя. Аспирант Василий, естественно же называл своего младшего товарища на "ты". Как-то приходит пожилой ученик Василий к молодому профессору Владимиру и говорит: – Вот что, мужик Владимир, я тебе скажу: – Твой метод определения кривой интеллекта динозавра в корне порочен, о чем я со всей прямотой заявлю на собрании. Я догадался – надо с медведя начинать. – Не мешайте мне думать, Василий, – раздраженный дурацкой догадкой ученика, сказал профессор. – Каким это образом медведи могли оказаться в мезозое? Может быть, вы не знаете, что такое мезозой? Представим невозможное, что есть глупые читатели. Даже они догадались, что это был удар ниже пояса. Ведь аспирант Василий прекрасно знал, что мезозой – четвертая эра в геологическом развитии земли и что она характеризуется господством огромных ящериц, так называемых динозавров. Больше, правда, ничего не мог вспомнить. Но мы – то с вами знаем, что рыбы и птицы тоже появились в эру мезозоя. Однако каков негодяй мужик Владимир! Ведь он выше мужика Василия всего-то учеными степенями, но отнюдь не прожитыми годами. А берется шантажировать. Чуть что – сразу мезозой… Видали таких, горячился пожилой аспирант. В партию только вчера вступил, а тоже себе – мезозой… – Я думаю, что мы продолжим наш разговор в другом месте! – хлопнул дверью Василий и пошел бюро собирать. И собрал ведь, собрал! Иначе зачем бы девочке-лаборантке входить в лабораторию и говорить: –Владимир Владимирович, мне Василий Васильевич сказали, чтобы вы немедленно прошли в 37-ю комнату на заседание бюро. А мужик Владимир аккурат идею нащупал и обмозговывал, как лучше эксперимент поставить. Отмахнулся от лаборантки, дескать, некогда, и продолжает себе думать. Собственно не себе – человечеству, да что там считать. А тут снова лаборантка: – я им сказала, что у вас идея, а Василий Васильевич велели выбросить ее и явиться на бюро, потому что вас уже товарищи ждут. Мужик Владимир ничего больше не слышал. Его пальцы метались по клавиатуре компьютера со скоростью накативших мыслей. Радостные слезы катились по щекам, заливали панель, просачивались в схему, грозя закоротить всю работу к чертовой матери. Счастливый хохот метался по научной комнате, чувствительно ударяясь об импортное оборудование и меняя при этом длину звуковой волны. Поведение мужика Владимира в эти минуты, будь оно описано даже самым заурядным невропатологом, выдвигало бы последнего на гребень передовой психиатрической мысли. Скромный учитель психологии отрывал бы кафедру в МГУ, опиши он увиденное, а дядя Вася-маляр, красивший в этот исторический момент стены коридора, был бы единогласно принят в Союз художников, попытайся он нарисовать на стене ученого, делавшего дело всей своей жизни. Но не дядя Вася-маляр, не заурядный невропатолог и не скромный психолог толкались сейчас в дверях лаборатории. Здесь стояли члены бюро, и мерзопакостный голос аспиранта Василия разрушал картину профессорского счастья. – Так-то, Владимир, если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету. А заместитель секретаря, вьюн проклятый, так тот и спрашивает: – Профессор, может быть товарищ прав был, предлагая не трогать мезозой, а начинать прямо с медведя? – Да, да, – поддакнул еще один из членов бюро, - динозавр ведь настолько глуп, что амортизировать импортное оборудование будет как-то не по-хозяйски… Мужик Владимир резко поднял руку: - Пока вы, завхозы, бюро собирали, мне удалось преобразовать мысли динозавра в человеческую речь. Внимание! Тишина! Слушайте! …Из динамика послышался хруст поедаемой травы, а потом короткая речь. Вот она. "Говорит динозавр из мезозоя. Члены бюро правы, я действительно глупое животное. И ты, мужик Владимир просто сволочь, что не послушал своего ученика мужика Василия и его товарищей. Воссоздавать надо не мой дурацкий ум, а этого… Словом, с медведя надо начинать. Всыпьте этому умнику на бюро по первое число! До скорой встречи, товарищи!" Несколько секунд жуткой тишины. Этого времени хватило, чтобы волосы членов бюро стали седыми, а на их лицах образовались морщины толщиной в карандаш. 29.09.2007
Каждый второй…
Зададимся вопросом: потеряла ли хоть одна нация в течение одной войны половину своего населения? Даже не половину – пятьдесят три процента… Так вот. Перед одной такой войной в границах современной Беларуси проживало 2 миллиона 900 тысяч человек, а после нее всего 1 миллион З50 тысяч. "Позвольте-позвольте, о какой войне идет речь? – слышу недоуменные голоса. – Что-то мы не знаем ни такой войны, ни таких потерь" В этом - то все и дело… …8 января 1654 года в присутствии московского великого посольства Переяславская Рада приняла решение о присоединении Украины к России. Богдан Хмельницкий, гетман Украины, много лет воевавший с Польшей, заявил, что такое присоединение поможет одержать окончательную победу над ляхами. Всем стало ясно, что война России с Польшей уже решенный вопрос и все дело теперь только в сроках ее начала. Российским царем в это время был Алексей Михайлович, сын Михаила, основателя династии Романовых и отец Петра Первого. Русский народ прозвал Алексея Михайловича "тишайшим", а историк Карамзин назовет его "добрейшим, славной русской души" человеком. В 1654 году было царю 25 лет, из которых он уже девять лет сидел на троне. И еще несколько слов о "тишайшем". Именно в его правление в России окончательно оформилось крепостное право, во всю продолжалась колонизация Сибири и Дальнего востока, были подавлены многие восстания, покончено с крестьянской войной Степана Разина. Таков он был их тишайший. 15 мая 1654 года три русские армии, оснащенные закупленным огнестрельным оружием в Голландии, Швеции и Германии, вторглись на территорию Великого княжества Литовского. Опуская детали, заметим сразу, что война, начатая "из-за Украины", как началась, так и протекала в основном на просторах сегодняшней Беларуси, являвшейся, в сущности, сердцем знаменитого Княжества. Ведь оно, как известно, состояло в унии с Польшей. Нет возможности в нашем формате пересказать ход этой кровавой и беспощадной тринадцатилетней войны. Помимо России, Украины, ВКЛ и Польши в ее орбиту так или иначе были вовлечены Швеция, Турция и Крымское ханство. Могло, вполне могло статься, что запылала бы вся Европа. Война остановилась у самой роковой, гибельной черты, так называемым Андрусовским перемирием (по имени деревни Андрусово под Смоленском). Случилось это 340 лет тому назад 30 января 1667 года. Затем последовал "вечный мир" между Россией и Польшей. Россия достигла главной своей цели, получив контроль над Левобережной Украиной и возвратив Смоленск. Польша добилась лишь вывода русских войск из захваченных городов Великого княжества. Москва целиком овладела инициативой в многовековом соперничестве с Польшей. А заплатил за эту "инициативу" прежде всего белорусский народ, на чьей земле, в чьих домах и в чьих душах произошло то, что не восстанавливается и не лечится целыми столетиями. Уж не тогда ли родилась поговорка: паны дерутся, а у холопов чубы трещат? Поблагодарим белорусского историка Геннадия Сагановича. В результате кропотливых исследований первоисточников, а это полное собрание русских летописей, юридические материалы того печального времени, письма русских царей, отрывки из дневников очевидцев, а также изучения научно-исторической литературы воюющих стран, историк обобщил все, что мог в книге "Неизвестная война". Волосы становятся дыбом от жуткой статистики белорусских потерь, приводимой в многочисленных таблицах. Приведу лишь некоторые ужасающие цифры мора людского. Полоцк – 93 процента. Витебск – 94 процента. Ляховичи – 92 процента В Пинске, Турове, Могилеве, Чашниках – потеряно две трети населения. В целом же по Беларуси ее потери составили 53 процента. И это за триста лет до Хиросимы, Нагасаки и Дрездена! Умирали не только на поле боя, но и при тотальных пожарах, а еще от голода и холода, от резкого увеличения детской смертности. По-видимому, в число потерь включены и беженцы, навсегда покинувшие свои выжженные города и села и осевшие за границей. И все же, не одними ли эмоциями руководствуются те, кто занимается исследованием бедствий, что принесла белорусскому народу тринадцатилетняя война? Пожалуй, нет. В сухих документах польского сейма, строго следившего за пополнением государственной казны, в числе полностью освобождаемых от уплаты налогов значатся: Берестье, Борисов, Витебск, Волковыск, Гродно, Давид-городок, Дубровно, Кричев, Ляховичи, Минск, Мозырь, Орша, Пинск, Полоцк, Столин, Поставы, Сморгонь, Туров…Какие уж там налоги возьмешь в разрушенных, сожженных, разграбленных воеводствах, графствах, городах и поветах! После войны на Беларуси редко можно было услышать звон церковного колокола, увидеть улыбку на лице прохожего или культурный злак среди заросших бурьяном пахотных земель. Бог с ними, с культурными злаками. Хозяйство когда-нибудь да восстанавливается, дети, хоть реже, но рождаются. Страшно другое – поворот в исторической судьбе жизнелюбивого, самобытного и талантливого белорусского народа. Генетическая память о вселенском кошмаре тринадцатилетней войны, потеря национальной аристократии, перекосившей всю структуру самого белорусского общества и повлекшей изменение так называемой этнопсихики – с этим-то что прикажете делать, а? Вот почему к белорусам чаще, чем к какому-либо другому народу применяется словечко "толерантность", обозначающее помимо миролюбия излишнюю "тихость", а то и безразличие. Прошли века, а ведь и по сей день из-за зубчатых кремлевских стен порой слышится издевательски-снисходительное обращение к "толерантным" белорусам, а порой и просто тихий, но командный окрик нешумного человека. Так у них сотни лет разговаривают с теми, кто слабее. По их разумению, конечно. Эх, Тишайший - Тишайший… 22.09.2007
Непоправимое
Одного мужика звали Важа. А другого мужика звали Гиви. Приходит как-то мужик Гиви на базар купить молодого вина. Смотрит, впереди него в очереди стоит мужик Важа. – Послушай, мужик, - говорит Гиви, - ты служил в четвёртой армии, семнадцатой дивизии, 73 полку, четвёртом батальоне, третьей роте, втором взводе, первом отделении, четвертым справа? – Служил, - говорит мужик Важа, - А ты не тот ли Гиви, которого я звал "грудь четвёртого человека?" – Я, - говорит Гиви, - я это и есть "грудь четвёртого человека". Обнялись мужики, выпили молодого вина. – Послушай, мужик Важа, - говорит мужик Гиви, - почему я тебя крепче обнимаю, чем ты меня? – А потому, Гиви, что ты сильней меня. – Нет, просто я работаю больше, чем ты, Важа. – Почему это ты больше работаешь, чем я? Видишь мои рабочие руки, Гиви? – Важа, ты не прав, когда показываешь свои рабочие руки и не смотришь на мои рабочие руки. Считать умеешь, Важа? Так вот, у тебя по две мозоли на каждой руке, а у меня по четыре. Когда у тебя будет восемь мозолей, тогда ты также крепко сможешь обнять меня, Важа. – Если я, дорогой Гиви, наживу восемь мозолей, то в стране может произойти непоправимое. – Важа, хорошо, что мы вдвоём и поэтому некому назвать тебя дураком. Как в стране может произойти непоправимое, если у тебя на ладонях будет мозолей в два раза больше?! – Так ты, Гиви, может быть, хочешь, чтобы я выполнял две нормы и сделал непоправимое? – Причем тут непоправимое! Объясни мне, сумасшедший Важа, как можно нанести стране непоправимое, если человек будет выполнять две нормы? – Гиви, твой отец был умный и трудолюбивый человек, мать твоя была умная и трудолюбивая женщина, наш старшина был умный и трудолюбивый человек. Почему же ты, Гиви, не хочешь понять, что если я буду выполнять две нормы, то тебе будет хуже, мне будет хуже, сыну твоему будет хуже, государству нашему будет хуже. – Послушай, Важа, а ты честный человек? Может быть, ты нечестный человек? – Если бы я, дорогой Гиви, был нечестный человек, то выполнял бы две нормы. – Опять две нормы! Может, ты воруешь, спекулируешь, товарищей по Афгану подводишь, Важа? – Неправ ты, Гиви, совсем неправ. Я не хочу сделать для страны непоправимое, а поэтому честно выполняю одну-единственную норму на монетном дворе. Игорь Александрович 01.09.2007
Пророк своего Отечества
Перечитываешь Бердяева, и кажется, будто бы и не умер этот оригинальный талант русской философии в 1948 году, будто бы вечный он – надо же нам, анализируя время и события, советоваться с кем-то умным, верным и надежным. Подобно школьному учителю, что правит ошибки в тетради, Николай Александрович Бердяев правит наши поступки и нашу совесть. В огромном философском здании у него не было своей комнаты-ниши, как не было ее никогда и у всех "лишних" людей. Религиозный философ и в то же время марксист, проклиная последними словами сталинскую модель коммунизма, находил в ней определенную целесообразность… Словом, горе от ума! А ум его был глубок, обширен и "династически" закален. Дед – генерал, атаман войска Донского, отец – офицер-кавалергард, впоследствии председатель правления крупного банка, мать из княжеского рода Кудашевых. Сам же Николай Бердяев выбрал другую дорогу. Уже в студенчестве его максимализм был замечен и отмечен – он был арестован за пропаганду социалистических идей. Помните афоризм: кто в юности не был радикалом – у того нет сердца, кто в зрелые годы не стал консерватором – у того нет ума. Вот и отправился сорокавосьмилетний умный Бердяев в 1922 году в эмиграцию из Советской России на печально знаменитом "философском" пароходе, а вместе с ним еще десятки умнейших людей огромной страны. В эмиграции он и напишет свою самую знаменитую книгу "Истоки и смысл русского коммунизма". В размышлениях Бердяева чувствуется влияние давних споров между "западниками" и "славянофилами". Отличие лишь в "пустячке" - философ идет своим путем, отвергая как западничество, так и славянофильство. Так возникает его философское кредо: в русском сознании уживаются приверженность к государственному могуществу и в то же время необоримая тяга к идеям свободы. Столкновение инстинкта государственности с инстинктом свободы выражается в постоянном чередовании периодов разрушительных бунтов вольницы с периодами усиления власти. Власть в такие периоды железной рукой сдерживает игру мышц этой самой вольницы, которой кажется, что море-то всего лишь по колено. К слову, власть сегодняшней России уверенно демонстрирует железную хватку своей железной руки. Бердяев задумывался над феноменом притягательности большевистского мифа. И понял, что это идет от соединения традиционного русского мессианства с мессианством марксистского учения. Философ возмущен политической системой СССР в тридцатые годы. Но ему важно понять: почему это произошло? И делает вывод: система пусть и в извращенном виде, всё же выразила объективные потребности общества, такие как собирание государства, находящегося под угрозой распада или ошеломительный темп индустриализации страны. Причем, последнее делалось в условиях большевизма весьма изощренно. Если в этом деле нет, да и не может быть выгоды предпринимателя, ее (выгоду) надо чем-то заменить! И фокус удается. Прозаическое дело наращивания объемов производства превращается в поэзию! Композиторы пишут песни, живописцы полотна, писатели – романы, а кинематографисты снимают фильмы, где главным героем становится простой рабочий или крестьянка… По сути дела, это можно назвать великим социологическим открытием. И все-таки Бердяев не видел перспективы коммунизма. Как христианский философ, он искал возможность победить ненависть. Но и коммунизм был не в состоянии подавить такие темные человеческие инстинкты. Более того – он возбуждал и подпитывал их. Стоит лишь посмотреть кинохронику тридцать седьмого года, где с искаженными от ненависти лицами женщины требуют расстрела "врагов народа", где жены отрекаются от мужей, а дети от родителей… Во время войны Николай Бердяев не потерял веры в силу народа, верил в Победу, как верил в нее и другой русский эмигрант – белогвардейский генерал Антон Деникин. Верил, до конца своей жизни верил философ в обновление своего Отечества. Причем не как результат давления с Запада, а в силу потребности внутренних интересов в самом народе. … Сейчас многие бывают в Париже. Будет время, посетите русское кладбище Сен-Женевье де Буа. Постойте у могилы Бердяева. 16.09.2007
Возвращение альбатроса
(Из истории эмиграции) Одного мужика звали Гаврила. Хоть и пожилой мужик, а по части сообразительности был в самом соку. В соку-то в соку, если бы еще не дурацкая специальность у Гаврилы была: подметал в клетках для обезьян в зоопарке. Из-за этой специальности мужика Гаврилу коллеги дружески перекрестили в Гориллу. Мужик-то знал твердо, что он не Горилла, а поди докажи! И вот Гаврила догадался однажды, что тут дают кличку от вида животного, за которым ухаживаешь. Назвали же его Гориллой. А раз догадался, значит, голова варит, значит не дурак, как многим бы хотелось считать Гаврилу. Да вот хотя бы Никодиму Дубкову, который кличку-то и придумал. А сам-то Никодим кто, если разобраться? За яками да за альбатросами клетки чистит. Стоп, стоп, стоп! "За яками и альбатросами"... Так вот, негодяй, придумщик проклятый – получай кличку "Яшка Альбатрос", – выстроилось в голове бесхитростного Гаврилы. Просто не поверите, какую кашу заварил этот догадливый мужик в разгаре холодной войны. На очередном собрании, когда стали президиум избирать, Гаврила возьми и крикни: Яшку Альбатроса! Все оценили шутку Гаврилы, только председательствующий (из новеньких) поправил: не Яшку, а Якова Альбатроса. Пришлось Никодиму идти в президиум протокол писать. Впоследствии, когда соответствующие органы выясняли, когда это Никодим Дубков впервые стал Яковом Альбатросом, то наткнулись на этот самый протокол, написанный рукой Никодима. Там черным по белому было написано: состав президиума – Яков Альбатрос и т.д. Вот и возник вопрос, был ли Никодим круглым дураком, что по горячке вписал в документ только что придуманное Гаврилой прозвище, то ли, наоборот, для чего-то специально сделал это. В общем, после злополучного собрания Никодима никто Никодимом уже и не называл, а называли так, как здесь уже десять раз говорилось: Яшкой Альбатросом. Кадры в зоопарке менялись, как лошади на бегах: то травма производственная – бывает ведь, не додашь мяса хищнику, а хищник за это по-своему, без судов и профкомов возьмет да и накажет, да мало ли причин? Вот и наступил момент, когда из старого состава остались только Яков Альбатрос да Гаврила. И видно, Яшка крепко привык к своему прозвищу, потому что, потеряв как-то паспорт, метрики о рождении и все до единого документа, удостоверявших, что он Никодим Дубков, на беседе в милиции, кроме как Яковом Альбатросом себя не называл. Получил новые документы и, вскорости, куда-то уехал. Кто говорил, что на юг, кто – на север, кто – на восток. Находились и такие, которые утверждали будто бы и на запад… Шли годы. Сидит как-то Гаврила возле обезьяньей клетки и говорит пожилому Горилле: - Так-то, брат Горилла, стареем мы с тобой. А не помираем! Не то, что эти газели да мангусты всякие. А лебеди – смех ведь один. Ты ж понимаешь, подруга у него дуба дала, так этот романтик голову себе расшиб о решетку. Или вот взять альбатроса – тоже на ладан дышит. – Кто это, господин Гаврила, на ладан дышит, уж не я ли? – послышался голос над самым ухом Гаврилы. Оборачивается Гаврила, глазам не верит: Яшка? Яшка Альбатрос? Какими судьбами? Да ты ли это, Яшка? – Да, это я, – задумчиво отвечает респектабельный Яков. – И кстати, я не Яшка, а Яков, точнее Джекоб. По старой дружбе можешь называть меня просто Джек. – Джек? Радость-то какая! К нам как раз вчера привезли белого волка по кличке Джек, а вот альбатрос на ладан дышит, а попугай Витька, что по соседству с ним жил, уже не говорит несколько лет… Джеку Альбатросу вся эта речь показалась выспренной и неделовой. Он достал пачку "Кэмэла" с изображением верблюда и протянул Гавриле. – Верблюд! – закричал Гаврила. – Помнишь! Выходит, помнишь нас… Идем, я тебе нашего новенького верблюда покажу. Верблюд глаз не мог оторвать от Яшки. – Это он резинку жевательную просит. Дай ему, Яша, жевательную резинку! Джек вынул бумажник из крокодиловой кожи (не забывает, помнит животных, – пронеслось в Гаврилиной голове), спокойно раскрыл его, чтобы извлечь резиновую пластину, как верблюд мигом выхватил бумажник, сжевал его и плюнул в Яшкину харю. На лбу его как татуировка загорелась синяя надпись латинскими буквами – Джекоб Альбатроуз. Тут-то всё и случилось. Глухонемой попугай Витька из соседней клетки вдруг заорал на весь зоопарк: – Никодим, Никодим, Никодим! Фальшивый Яшка, он же Джек и он же Никодим Дубков, во второй раз лишившийся документов, мгновенно сообразил, что подлая птица на любом разбирательстве не отречется от своих радостных и правдивых слов. А счастливый Гаврила плакал и уверял посетителей, будто это самый счастливый день в его жизни. Плакал и Никодим. Уж он знал, что бывает в Америке с человеком, обманувшим правительство Соединенных Штатов. А Гаврила всё не мог остановиться: – Прости меня, дурака, за ту шутку на собрании. Я же с обезьяной работаю, с гориллой. Но ведь я не горилла, понимаешь? И ты, значит, никакой не альбатрос! Где ты пропадал, Никодим? Железная логика простого Гаврилы заставила мнимого Якова обреченно взглянуть на клетку, где жил альбатрос. – Ну что ты заладил, где я пропадал? К братану в Вологду ездил крышу чинить. А как погляжу, вы тут без меня в дерьме погрязли. Где моя метла, Гаврила? Сперли уже? Я так и знал. Во публика! Гаврила с радостью отдал свою метлу блудному сыну, и тот направился к клетке с альбатросом. 16.09.2007
Противоядие Артура Шопенгауэра
Чудеса, да и только! Ведь родился-то он аж в восемнадцатом веке. В 1819 году в Берлине вышла книга тридцатитрехлетнего доктора философии Артура Шопенгауэра "Мир, как воля и представление". Это и был его главный труд, дело всей жизни. Однако лекции о его философской системе стали читать лишь на исходе семидесятипятилетней жизни ученого. Остроумный и едкий, играющий словами, как фокусник играет языками пламени, вырывающимися изо рта, престарелый доктор Шопенгауэр выдал последний свой афоризм: "Закат моей жизни стал зарёй моей славы". В чем квинтэссенция его философии? Артур Шопенгауэр утверждает, что на деятельность людей, как волевую, так и телесную, влияет некая потусторонняя сущность. Эту сущность он называл Мировой Волей. Мировая воля, она и только она, порождает все вещи и процессы. Если до Шопенгауэра практически все философы искали смысл жизни человека, конечную цель жизни, то он заявил, что никакой цели жизни нет и быть не может. Цель жизни по Шопенгауэру это и есть сама жизнь. "Ведь я всерьёз был жизнью болен, а жизнь смертельная болезнь", – как эхо вторит ему испанец Мигель де Унамуно. Мировой Воле, – считает Артур Шопенгауэр, – присуща нелепость. Она абсурдна и лишена смысла. Люди постоянно повторяют ошибки. Войны становятся все более жестокими, растет ненависть и злоба. И, казалось бы – хватит. Да нет. " Наш мир, – добавляет к своей невеселой картине философ, – наихудший из всех возможных миров". А теперь о вещах более простых и доступных. Почитаем выдержки из его книги "Афоризмы житейской мудрости". "Люди уподобляются детям в том отношении, что если им потакать, они становятся непослушными: поэтому ни для кого не надо быть слишком уступчивым и ласковым… Если мы с ними часто или в доверчивом тоне разговариваем – они тотчас начнут воображать, что мы должны кое-что снести от них и попробуют раздвинуть границы, полагаемые вежливостью. Немногие годятся для сколько-нибудь близкого знакомства с ними, и надо особенно остерегаться того, чтобы не стать запанибрата с низменными натурами… Подозревая, что кто-нибудь лжет, притворимся, будто мы верим ему: тогда он становится наглым, лжет еще больше и маска спадает. Если же мы, напротив, замечаем, что в чьих-нибудь словах отчасти проскальзывает истина, которую собеседник хотел бы скрыть, надо притвориться недоверчивым, чтобы вызванный противоречием, он пустил бы в ход арьергард – всю истину целиком". Не правда ли, пессимистичный, мрачноватый философ и недоверчивый человек? И, тем не менее, изучение его творчества – это, по сути дела, противоядие против безмозглого Ура-оптимизма, от которого мы так часто терпели в прошлом, и чего греха таить, терпим и по сей день. 08.09.2007
Шалишь, братан …
Одного мужика звали Карл. Понятно, что его так в честь Карла Маркса назвали. Естественно, был этот мужик повёрнут на социальной несправедливости. Бывало ещё в студенчестве, при дедушке Брежневе, стоит ему выпить всего-то бутылку "Лидского", как сразу же за своё: не люблю социальную несправедливость – и точка! Добрые люди стукнут властям, а власти и сами не знают, что делать с Карлом. И начинается бодяга: – Вы эту самую несправедливость-то как… на Западе не любите? – Да нигде я её не люблю, – отвечает смелый марксист. Слава Богу, грянула перестройка, пошли разоблачения, поиски исторической правды, и к мужику Карлу перестали цепляться. Теперь, когда все, кому не лень стали болтать о социальной несправедливости, мужик Карл почувствовал себя обворованным. Что же ты наделало, время? Пришлось мужику Карлу собирать несгибаемых борцов и выводить их на улицы и площади под красным флагом. "Долой социальную несправедливость"! – хором кричали борцы. Вроде бы всё стало налаживаться в мятежной душе Карла, опять в желанное меньшинство попал. Но, но, но… Коварное правительство возьми да и назначь революционного мужика генеральным директором акционерного предприятия. Понятно, чтобы на улицах и площадях потише стало. Забыл сказать: был у Карла один дружок - мужик Адам. Его так в честь Адама Смита назвали, английского экономиста, о котором Пушкин писал в "Евгении Онегине". Бывало, Карл на митинг идёт, Адам же в это время деньги делает. То частный туалет откроет и сдаст в аренду, то на Босфор челночит. А когда Карла назначили генеральным директором, он возьми да и поставь по старой дружбе расторопного Адама главным экономистом. Приходит как-то буржуазный Адам к пролетарскому Карлу и говорит: – Как нас эта Малайзия выручила! Такой заказ! Наконец-то прибыль пойдёт! А там и Китай накатит с Латинской Америкой. Со следующего полугодия мы заживем сыто, как какие-нибудь шведы. – Кто это – мы? Ты и я? Да ни Боже мой! Коллектив! Трудовой коллектив заживёт! – Секундочку, секундочку, – говорит мужик Карл. – А за что же тогда будем бороться? За социальную справедливость, шеф! Социалки, её ведь, чем больше, тем лучше. Давай загибать пальцы. Удвоим зарплату, поможем рабочим погасить банковские кредиты на жильё… Мужик Адам загибал палец за пальцем, безжалостно перечисляя социальные блага, что уже принес и впредь обещал приносить акционерам умный маркетинг. Земля стала уходить из-под ног мужика Карла. А как же тогда преодолевать трудности, жить в холодных коммуналках, работать в рваных ватниках на ветру, выполнять план "через не могу", если у этого подлеца Адама всё получалось тепло, комфортно и просто. Обиднее всего, что манна небесная сыпалась через проклятую прибыль. Вот уж словечко, хуже мата… – Да… – протянул Карл, с негодованием подписывая документы, сулившие проклятую прибыль. – В какие только тяжкие не пускается капитализм, чтобы помешать нашей борьбе за социальную справедливость. Подписал, и, глядя в пол, упавшим голосом прошептал: Не пройдёт… Шалишь, братан… Игорь Александрович 08.09.2007
Слово о Леонардо
Или вот ещё : "Когда прибор, сделанный винтом, сделан хорошо…и быстро приводится во вращение, - названный винт ввинчивается в воздух и поднимается вверх". Это человек сквозь толщу пятисот лет увидел вас в набирающем высоту вертолете и беседующим по мобильнику со своим другом, валяющимся в золотом песке у самой кромки моря болгарского побережья… "Я не пишу о своём способе оставаться под водою столько времени, сколько можно оставаться без пищи. Этого не обнародываю и не оглашаю из-за злой природы людей, которые этот способ использовали бы для убийства на дне морей, проламывая дно кораблей и топя их вместе с находящимися в них людьми". Всё только что процитированное – подлинные изречения Леонардо да Винчи. Да, того самого, что…"Мона Лиза", "Тайная вечеря"… Того единственного, уникального подарка Природы всему человечеству. Лидера среди гигантов эпохи Возрождения. Он родился в семье нотариуса в 1452 году в маленьком городке Винчи. Казалось бы, какое может быть искусство и какая научно-техническая мысль в доме, где царствует мертвая буква закона, где посетители с постными лицами, осаждая отца, пытаются отхватить кусочек побольше от наследства умершего родственника! Но Провидение есть Провидение. Нотариус внезапно разбогател и пожелал купить себе дом не в Риме или Генуе, не в Неаполе или Болонье, а во Флоренции! Во всем мире только Италия сберегла великое наследие античного искусства. А Флоренция как была, так и по сей день остается как бы увеличительным стеклом, через которое смотрим мы на подлинное искусство. Как античное, так и эпохи Возрождения. Леонардо попал в нужное место и в нужное время. Здесь же 14-летним подростком встретился он с семидесятилетним Тосканелли, знаменитым математиком, астрономом, врачом и философом-гуманистом. Этот человек вычертил карту всего известного на ту пору мира, и, утверждая шарообразность Земли, предсказал открытие новых земель, в частности Америки. Во всяком случае, Леонардо был в расцвете жизни и карьеры, когда его же соотечественник Христофор Колумб её и открыл, пользуясь картой Тосканелли. Леонардо поражает воображение не только как художественный гений. Он, бесспорно, являлся самым образованным человеком Мироздания. Разгадывает тайны нашей планеты, проникает в тайны небесных сфер, изучает Луну, пятна на Солнце и объясняет причины его затмения. Он родился для того, чтобы увлечь человечество, потянуть его за собой. Жаль, что идеи создания вертолета, автомобиля, самолета, телефона, видеосвязи не могли быть реализованы в средневековье. Не существовало материальной базы для их осуществления. Не было технологий, не могло быть и кадров. Был лишь один гигант Леонардо, что своей могучей и волшебной рукой указал направление, по которому и последовало человечество. На одной из семи тысяч страниц своего наследия Леонардо обронил: всякое природное действие совершается кратчайшим путем. Удивительно, точно сказано. В несколько сотен лет Природа создает одного такого человека. Создала же она Леонардо да Винчи! Гений всё от неё же матушки-природы помноженный на гений трудолюбия, эрудиции и высочайшего вкуса – это и есть Леонардо. Игорь Александрович 01.09.2007
Нелицеприятный разговор
Рассказ советского рабочего-наладчика Одного мужика звали Гордей. Работал Гордей стюардом на международном авиалайнере. Да многие из вас, особенно, кто часто летает на линии Москва – Лиссабон знали этого мужика. Ну, рыженький такой, подозрительно приветливый. Всё про температуру в салоне да за салоном, бывало, талдычит, а то о высоте или скорости что-нибудь тренькает. Мельница, да и только, пустяковый человечишка. Порой летишь с ним и думаешь: на кой мне, например, здалась фамилия первого пилота? Первые два рейса я как-то крепился, думал: молодой еще, всё у него впереди, перебродит, перебесится, жизнь научит – не тут-то было. Попадаю в его дежурство опять. Слышу ту же самую песню: температура, подлокотники, высота, фамилия первого пилота… Ну, думаю, Гордей, держись теперь у меня. А он почуял, что крупный разговор назревает и ко мне первому с подносом. Дескать, апельсина или минеральной воды, не желаете ли. Закипел я весь, но виду не подаю. Взял апельсин и говорю ему по-русски, чтобы никто не понял: молодой человек, когда всех обнесете, потрудитесь подойти ко мне еще раз. Этот Гордей вроде как обрадовался, подходит через минуту. – Садись, – говорю, – разговор к тебе есть нелицеприятный. Но прежде ответь на один простой вопрос: твоя специальность, к какой относится – к рабочей, крестьянской или интеллигентской? А он меня с толку пытается сбить: я представитель сервиса, говорит. – Допустим, – говорю. – Но к чему этот твой сервис ближе: к рабочим или крестьянам? – А он пожимает плечами, улыбается и хочет уйти. – Нет, – говорю, Гордей, не уйдешь. Разложим-ка все по полочкам. На интеллигента ты, конечно, не тянешь. Вот Менделеев, я понимаю, интеллигент. Или Чехова возьмем. Да ту же Софью Перовскую. Их хоть послушать можно было. А ты мне вот уже третий рейс про десять тысяч метров рассказываешь. А если девять, тогда как? Молчит Гордей, крыть-то нечем. Разве что матом, так ведь боится. Уволить могут. – И крестьянин из тебя никакой, – продолжаю. Крестьяне апельсины выращивают, сами не доедают, чтобы продать, а ты их разбазариваешь направо-налево в самом прямом смысле. Что, -говорю,- стало быть, остается? Схватил мысль? Стало быть, ты рабочий. А раз рабочий, тогда и потолкуем по-нашему, по-рабочему. Лично я наладчиком работаю, тоже приходится мотаться по белу свету. Возьми ту же Голландию. Был в Голландии, я тебя спрашиваю? Ах, не был. Я так и знал. Для тебя, небось, это страна тюльпанов, садовая твоя голова. А я с рабочими там, с пролетариатом на "ты". Вот так-то. А ты мне глупости всякие насчет скоростей говоришь. Скоростя, Гордей, они ведь не только на самолетах бывают. Они, прежде всего, в ценах на мировом рынке встречаются... Или, к примеру, Канада. Ах, тоже не летал… Да ты, как я посмотрю, еще и лентяй отпетый! У нас, у наладчиков, из тебя мигом бы эту лень выбили. Молчит Гордей. Только лицом меняется. Как-то собранней стал, крупнее, мысль в глазах появилась. Схватил, значит, суть насчет всей этой монополистической суеты. Глянул я случайно в иллюминатор, а под нами уже Лиссабон - Ладно, - говорю, -договорим попозже, не последний же раз летим. Знаете, повлияла беседа. Смотрю, Гордей уже не несет всей этой чепухи насчет ремней, посадки и приглашения пассажиров на рейсы "Аэрофлота". – Кажись, доехали, граждане, докатились, господа-товарищи, – только и сказал этот стюард. Лет пять не видел я после этого Гордея. И вот как-то лечу в Марсель. Только взлетели, как этот надоедала-стюард опять за своё: вы уже знаете, о чем они говорят. Ну, думаю, одного дурака отучил, так на его месте появился еще похлеще. Правда, один гражданин, он как раз за мной сидел, подозвал этого стюарда и говорит ему: – Садись, разговор у меня парень есть к тебе нелицеприятный. Только,- говорит, давай с тобой по - нашему, по-рабочему, без обид. Оборачиваюсь - Гордей! – Гордей, - говорю, - ты у него сменщик или как? А тот меня увидел, стюарда побоку и ко мне: - дядя, - говорит, – спасибо за науку! Когда меня после того лиссабонского рейса выгнали с работы, я не расстраивался. – Ну вот, нормальным, говорю, человеком стал. Теперь туристом с чистой совестью летишь. – Каким туристом, дядя! Я уже который год наладчиком работаю. Действительно, куда интересней, чем подносы таскать. Вот как-то был я в Бразилии… 22.09.2007 |