Действия с Документом
№ 2, ноябрь
|
Кордильеры Игната Домейки
… В 1809 году на этом же месте стоял завороженный красотой семилетний мальчик по имени Игнат Домейко. Это было его первое большое (аж пятнадцатикилометровое!) путешествие от родового поместья Медведка на Новогрудчине до могучих кирпичных стен и высоченных башен. Впоследствие он совершит вояж длиной в двадцать тысяч километров, но всегда, всю свою жизнь будет помнить эти башни, упирающиеся в небо и рассказывать о них своим друзьям – от неграмотного индейца до президента Республики Чили. Он будет жить на берегу Тихого океана по другую сторону земного шара и по ночам вместо Большой Медведицы и Полярной звезды сможет видеть лишь Южный Крест. Там, в Южной Америке всё будет не так, как на Новогрудчине. Если дома лето, здесь зима, если на Беларуси зелёная равнина, здесь океан и гигантские Кордильеры. Стоит взглянуть на карту и вам наверняка покажется, что узкая и длинная полоска Чили, протянувшаяся на несколько тысяч километров от антарктических широт до экваториальных, очень похожа на шпагу. И Чили, эта гордая страна-шпага отдаст высшие почести белорусу с тихой речки Уша. Слава его едва ли не будет подобна славе великого Симона Боливара, освободителя Латинской Америки от испанцев. Грандэ эдукадор – великий просветитель, так говорят чилийцы об Игнате Домейко. Геолог, физик, химик, биолог, географ, ботаник, металлург, этнограф, языковед, педагог, организатор науки, реформатор образования. А ещё Домейко ввёл в Чили метрическую систему, создал этнографический музей, открыл новые подземные кладовые золота, меди, серебра, первым обратил внимание на селитру, как на ценное удобрение, написал учебники по физике и минералогии, четырежды избирался ректором столичного университета. Именно ему, Игнату Домейко было присвоено редкое звание "Почётный чилиец". Когда же в 1889 году окончился его фантастически–светлый путь под Южным Крестом, он был объявлен национальным героем, в его честь выбили медаль и поставили мраморный памятник в Сант-Яго. В 1903 году в Чили был издан пятитомник его научных трудов. Я уже упомянул, что Чили своими очертаниями похожа на шпагу. У Вiльнi нейкi шляхцiч п'яны Это "Пан Тадэуш". Адам Мицкевич, как видите, не без удовольствия поэтически восхитился характером своего друга. Великие позты всегда великие пророки. И подумалось, а не намекал ли Мицкевич нашему герою, что с той же лёгкостью, с какой он владел шпагой, Домейко покорит умы и сердца жителей страны, которая своими очертаниями так похожа на шпагу! Случайностей не бывает. Двадцать лет продолжалась дружба двух земляков – Мицкевича и Домейко. Вместе учились в Вильне, вместе участвовали в тайном обществе, объявленном властями запрещённым, вместе после провала восстания 1830 года оказались в парижской эмиграции. Вот судьба: оба родились и выросли в Белоруссии, а стали великими гражданами других стран: один Польши, другой – Чили. Во Франции Игнат Домейко не терял ни одной минуты. И вот уже рядом с дипломом об окончании физико-математического факультета Виленского университета лежат дипломы престижной Сорбонны, Коллеж де Франс и Парижской горной школы. Трагедия заключалась в том, что он уже не мог вернуться на родину. Игнат Ипполитович ведь не только состоял в тайном обществе, но и служил в Повстанческой армии генерала Хлоповского. Целый год он держал в руках оружие. Можно было вернуться, да кому же захочется, чтобы от пограничного столба повезли тебя в кандалах до какого-нибудь Нерчинска или Петровского Завода в Забайкалье. Но случилось так, что не на сибирских рудниках, а в далёкой, на самом краю Ойкумены, в республиканской Чили раскрылся и окреп божественный гений энциклопедиста из Принёманского края. Это Адам Мицкевич в 1838 году помог своему другу заключить контракт с одной из чилийских горнодобывающих компаний сроком на шесть лет. Поехал на шесть лет, а проработал ровно полвека в стране, ставшей для него второй родиной. И всё же по ночам, когда его мучила бессонница, он представлял с детства родные города, местечки и деревеньки Беларуси. Тихо шептал: Новогрудок, Медведка, Щучин, Лида, Заполье, Крошин, Жибуртовщина, Мир…И когда появлялись белые облака над красным замком, он засыпал с улыбкой ребёнка… … Я позвонил в посольство Чили в Москве и побеседовал об Игнате Домейко с атташе по вопросам культуры Гонсало Гарсия Уидобро. - Конечно же, - сказал атташе, - каждый чилиец слышал это имя. Только я не пойму, почему вы говорите об И г н а с и о Домейко, как о своём соотечественнике? Ведь он же поляк, а не белорус. Здесь какое-то недоразумение… В мои планы не входило читать лекцию по телефону уважаемому атташе о белорусских городах, местечках и деревнях, в которых до 30 лет жил Игнат Ипполитович Домейко. Просто я отчётливее, чем когда-либо понял, что поговорка "Нет пророков в своём отечестве", прежде всего применима к Беларуси. Ведь сколько белорусов прославились за её границами! Это Казимир Семенович с Витебщины, человек, предложивший уже в семнадцатом веке принцип многоступенчатой ракеты, и Николай Судзиловский, ставший президентом сената Гавайских островов сто лет назад, Адам Мицкевич, Станислав Монюшко, академики Арцимович, Сухой, Зельдович… Что называется, несть им числа, но все они почему-то прославляются за границей… Открываю атлас с физической картой Южной Америки и вижу, что один из главных хребтов Кордильер на территории Чили так и называется – Кордельера Домейко. Есть там и город Домейко, есть и посёлок Пуэрто-Домейко. Можно вспомнить и минерал домейкит и фиалку-домейкиану. Даже моллюск наутилус-домейкус существует. Вот так. От моллюска до Кордильер – и всё это названо дорогим сердцу белоруса именем Игната Домейко. И напоследок. Игнат Домейко был не только учёным-энциклопедистом, но и просто благородным совестливым человеком. В 1884 году чилийские генералы после победоносной войны над Перу решили сделать знаменитому учёному подарок. Ничтоже сумняшися, они прислали ему лабораторное оборудование и библиотеку столичного перуанского университета в Лиме. Домейко был в гневе. Схватив перо, дрожащий от возмущения, он ответил генералам: "Университет награбленного не принимает. Прошу немедленно вернуть всё назад". И лично проследил, чтобы каждый прибор, каждая книга были возвращены в Перу. Вот таким он был и не мог быть никаким другим. В Беларуси, Польше, Франции, Чили… За 5 лет до смерти, в 1884 году, Игнат Ипполитович приехал на Беларусь, чтобы попрощаться. И вновь, как когда-то семилетним мальчиком он гладил красные шершавые кирпичи Мирского замка. …Белые облака – как вздох неба. Небо над замком Мир помнит Игната Домейко, а потому и вздыхает, что его имя до сих пор не очень известно на родине.
Чтоб не погасла свеча…
- Учитель он был от Бога. Такой белорусской речи я больше никогда не слышал… - Да я с ним на каторге в Сибири был… Не для каторги он, добрый очень… - Когда Лёсик стал одним из руководителей Социал-демократической партии… - Эх, какого учёного потеряли. Академик из академиков. Филолог, историк, писатель… - Вы … про этого, в очках и шляпе? Путался на допросах… Да успокойтесь, реабилитировали его посмертно ещё в 1958 году… …Он погиб от туберкулёза в Саратовской тюрьме в 1940 году. Через три года здесь же угаснет жизнь ещё одного гения, великого русского биолога, генетика Николая Ивановича Вавилова. Оба были первооткрывателями, оба академики. Около семидесяти лет прошло со времени Великой Отечественной Инквизиции, но годы не лечат, потому что погибшие, как известно, живут в наших сердцах, а это не прибавляет здоровья. Всякий раз, проходя мимо скульптурной композиции Якубу Коласу и его героям, я как бы вижу ещё одну фигуру – Язепа Лёсика. Ведь их объединяло не только то, что оба были академиками и что их имена в народе стали почти нарицательными. Они и родились в одной деревне Николаевщине, дружили всю жизнь, да, кроме того, Иосиф Юрьевич являлся родным дядей Якуба Коласа, хоть и был на два года моложе его. И вот будто бы вижу, как бронзовый Язеп Лёсик смотрит на патриарха белорусской словесности и показывает большой палец – мол, молодец, племянник! Кстати, скульптор Заир Азгур говорил мне, что в 20-ых годах дружил с обоими, дядей и племянником. Столь противоречивые двадцатые годы прошлого века стали великими, судьбоносными годами для Беларуси. Это был взлёт "белоруссизации". Учебники Язепа Лёсика были в каждом просветительном учреждении – от Государственного университета до деревенских курсов по ликвидации неграмотности. Фамилия автора легко запоминалась. Она было короткой, очень белорусской и нежной – Лёсик… Люди жили бедно, но с надеждой. Ещё не было сталинской коллективизации, не было и массовых репрессий. Слово "образование", пожалуй, стало тогда в Белоруссии самым популярным. Высказывание Лёсика, что язык ставит всё: политику, экономику и общественный образ жизни, подтверждалось с быстротой молнии. Расцвёл талант языковедов Некрашевича и Тарашкевича, исследователей белорусской истории Ластовского и Игнатовского, окрепли настоящие поводыри нации, влюблённые в белорусскую мову Янка Купала, Якуб Колас, Кузьма Чёрный, Тишка Гартный, Максим Гарецкий, Павлюк Трус, Андрей Александрович, Змитрок Бядуля… Рассуждая сейчас в логике того времени, кажется совершенно невероятным два обстоятельства в жизни Иосифа Юрьевича Лёсика. Первое, что будучи одним из крупных функционеров БНР под оккупацией кайзеровскими войсками, он даже не попытался впоследствии никуда эмигрировать, а остался в советской Белоруссии и практически не подвергался гонениям. Второе. Лёсику позволяют преподавать белорусскую литературу сначала в техникуме, а затем и в университете. Он становится академиком. По "Правописанию", "Грамматике и синтаксису" Лёсика обучалась вся Беларусь, в том числе и работники ГПУ. Вездесущие, они наверняка, присутствовали и при прощальной речи Учителя на высших курсах белорусоведов. Ведь волна "контрбелорусизации" ещё не накатила. А накатит она в 1930-м году, да так и не успокоится вплоть до начала войны. Но пока что мудрые слова Язепа Лесика внятно звучат в аудитории. "Вы уже не те, что были, потому что попробовали плод с того дерева, что зовётся белорусским делом, белорусским возрождением… Теперь как ясные звёздочки разойдётесь вы по Беларуси, чтобы нести на себе великую радость её воскрешения… Однако, бойтесь, чтоб не погасла свеча ваша, ведь не раз ещё буря захватит вас в пути и не одну грозу доведения пережить вам во время своего путешествия. Следите и бойтесь, чтоб не погасла свеча вашей любви к своей многострадальной Беларуси…" Пророк Лёсик просто увидел судьбу свою и рассказал о ней. В конце июня 1930 года тяжело больного учёного арестовали прямо в санатории. Через 8 лет, точно так же в доме отдыха будут брать Осипа Мандельштама. Погиб Лёсик. Никто не знает, и, наверное, никогда не узнает, где могила этого удивительно ясного, доброго и запредельно талантливого человека. Одно известно – свеча не погасла…
Эразм и маразм
По-гречески "Глупость" звучит как "Мориа", почти так же, как и фамилия его умнейшего и эрудированного друга. Именно созвучие несозвучного и стало первотолчком к созданию развлечения и прикола, простого человеческого желания повеселить за бокалом вина мудреца из Лондона. А что вышло? Вышла сатирическая поэма небывалой мощи. Мировая слава вышла. И всё потому, что Эразм не любил маразм. Весёлый и лёгкий рассказ ведётся от имени самой Глупости. Чего же тут только нет! Смешливые, но глубокие суждения и наблюдения под невероятным ракурсом о чем угодно: от зачатия человека до его смерти. Обычно, средневековые писатели многословны, а здесь получилась маленькая книжечка. Само заглавие каждой главки созвучно афоризму. - Фортуна способствует дуракам. Хотите ощутить перечный, полынный аромат книжки? Да пожалуйста. "Фортуна меньше любит рассудительных, а больше отважных, тех, кто часто повторяет: или пан или пропал! Поэтому, куда не глянь, мудрые бедствуют. Что же до дураков, то они лопатой деньги гребут, занимают высокие государственные посты – словом, роскошествуют на всю губу". А ляжет ли вам на душу такой пассаж: "Вся жизнь смертных полна глупости: всё делается дураками и среди дураков. Поэтому, если бы кто-то один стал всем надоедать мудрствованием, я посоветовал бы ему утихомириться, куда-нибудь зашиться подальше от людей и там, наедине с собой, утешаться своей мудростью". Или. "Однако вернемся к моим дуракам. Самое ценное то, что и правду, и откровенные упрёки их цари выслушивают с удовольствием. Пусть попробует сказать правду мудрец - голову рискует положить. А то же самое скажет дурак – слушают с превеликим удовольствием". Такие дела. Вот я вам и советую, дорогие соотечественники: прежде, чем ступить на милую вашему сердцу политическую стезю, почитайте Эразма Роттердамского. Ей богу, не повредит…
Ясный фонарик Всеволода Игнатовского
Янка Купала, Якуб Колас, Павлюк Трус, Александр Червяков… Здесь же герои Шипки и Плевны 1877 года и освободители Минска 1944-го… Неспеша обойдя великие могилы, я останавливаюсь у надгробия историку Всеволоду Макаровичу Игнатовскому, создателю Академиии Наук Беларуси и первому её президенту. "1881-1931". Когда много непонятного и просто не очень весело – иду сюда. Неясное, тревожное время. Нет войны, а белорусов становится с каждым днём всё меньше и меньше. А что совсем худо – злее становимся. Вы бы, Всеволод Макарович, разъяснили, помогли и поправили. Спрашиваете, какие у нас новости? Да никаких. Был раньше, ещё на вашем веку не то социализм, не то коммунизм. А сейчас никто не знает, что у нас за строй. Ни студент, ни Президент. Хотя, может это и к лучшему. Ведь нужно делать жизнь, а не строй. Помните, вы писали: "Взяв в руки ясный фонарик, мы обязаны шаг за шагом обойти прошлое нашего Отечества и ни один уголок нашей многострадальной жизни не может и не должен остаться без нашего старательного обозрения". Ясный фонарик… Этим ясным фонариком была для вас в 1919 году керосиновая лампа, хотя света от неё хватало лишь на маленькую часть поверхности стола, где лежал труд жизни – рукопись книги "Очерки истории Беларуси". Откроем. "…1513 год. Московская армия вошла на территорию Беларуси… Тридцать тысяч трупов белорусов, литвинов и московцев застилали дорогу до Орши. Победа переходит то на одну, то на другую сторону, пока совсем не перейдёт на сторону Москвы. Такие города как Полоцк, Мстислав, Могилёв, Орша, Рогачёв, Гомель, Витебск, Смоленск и другие лежат в руинах. Земля зарастает частым лесом. Люди бродят по лесам, скрываясь там от убийств и грабежа. Останавливается народное творчество…" Да и о каком производстве, о каком творчестве можно было говорить, если в течение одного только 16 века Игнатовский описывает десять опустошительных войн на территории Беларуси, превращённой волей рока в полигон. А впереди был кровавый семнадцатый век, расчленение Польши в восемнадцатом (паны дерутся, а у холопов, читай, у белорусов, чубы трещат)… А захлебнувшиеся в крови восстания 1830-го и 1863-го в девятнадцатом! Уже молчим о трех революциях и Первой мировой войне века двадцатого. Вот о таких невесёлых вещах повествует нам великий историк, давая возможность каждому определить и понять, что за обстоятельства сделали белорусов "талерантными и паслухмяными". Сам же профессор Игнатовский, оказавшись в кровавом тумане Гражданской войны и послевоенном хаосе вселенском, делал всё, чтобы не дать зарасти земле "частым лесом". В 1921 году, став наркомом просвещения республики, именно он, профессор-историк, восстановил деятельность Горецкой сельскохозяйственной академии, Витебского ветеринарного института, множества школ, техникумов и училищ. Но главное было ещё впереди. В 1922 году Игнатовский создаёт небывалое научное учреждение – Институт белорусской культуры или просто Инбелкульт. Инбелкульт стал родником с живой водой для всей белорусской науки, началом создания Белорусской Академии Наук с её многочисленными научно-исследовательскими институтами. Открылась Академия 1 января 1929 года. Первым её президентом стал профессор Всеволод Игнатовский. …Когда-то его отец учительствовал в деревне Токары Брестского повета. И вдруг он однажды почувствовал, что может не только учить детей четырём правилам арифметики, но и проповедовать с амвона святые истины, нужные людям не меньше, чем хлеб. И ведь стал, стал священником… Такой зигзаг в жизни отца всю жизнь не давал покоя Всеволоду Игнатовскому. Это была формула самосовершенствования. Вот и Всеволод всю жизнь учился и учил, боролся, искал, страдал, но добивался своего. Виленская, Могилёвская гимназии, Петербургский университет, ссылка на Север, окончание Тартусского университета, профессорство в Минском учительском институте и вот, наконец, создание Академии Наук в 1929 году. Потом, лишь потом все поймут, что это за год был – 1929-й, когда бездумная журналистская братия по иронии судьбы вслед за Мудрейшим стала называть времечко это Годом Великого Перелома. Ломался нормальный человеческий уклад, ломались хребты людские, коверкались судьбы. Игнатовскому и года не дали поработать в им же созданной Академии. Уж больно подходил к нему ярлычок "нацдема". Вот и Лёсик, и Ластовский, да и Янка Купала, покушавшийся на самоубийство – нацдемы… Сняли с работы, вызвали к следователю… А когда вышел от следователя, то оставил у него свою последнюю рукопись. Вот она. "Я сделался нацдемом, национал-демократом с партбилетом в кармане… Как ни больно, как ни тяжело это для меня, но перед ЦК, перед всей партией я твёрдо обязан признать, что политически я сделался предателем партии…" Что это? Что? Бред? Это неразгаданная загадка для психологов, историков и юристов. Чем честнее был человек, тем больше каялся. Вот и Янку сломали. "Я умираю за Советскую Беларусь, а не за какую-то другую…", - написал он в записке и ударил себя ножом в живот. Спасли, слава Богу. Так в Беларуси начинались 30-е годы… 4 февраля 1931 года Всеволод Игнатовский выстрелил себе в сердце. А в 1937–м застрелился Александр Червяков, руководитель республики, бывший учитель, "агент иностранной разведки, вредитель" и т. д. и т. п. Все трое: Янка Купала (всё-таки погибший при загадочных обстоятельствах), Александр Червяков и Всеволод Игнатовский лежат сейчас на Минском военном кладбище. Всеволод Макарович, мы помним, про ваш фонарик, помним, а потому и стараемся донести до всех совестливых и пытливых ваши идеи исторического возрождения белорусского народа. Хочется людьми зваться…
Робинзонада доктора Русселя
«Каука Лукини хороший… Каука Лукини добрый… Стал начальником, а всё равно лечит всех и по прежнему не берёт денег с бедных… Плохо нам было без Каука Лукини…» И никто, ни одна живая душа на архипелаге, кроме его любимой Лёди, Леокадии Викентьевны, не знает, что на самом деле никакой он не Каука Лукини и не доктор Руссель, а просто Николай Константинович Судзиловский, бывший белорусский народник, выходец из могилёвских дворян. Тогда, в 1901-м году не было никакой охраны у Президента Сената Гавайских островов, и Николай Константинович имел возможность в полном одиночестве у самой океанской кромки обдумывать государственные дела, а также уноситься в прошлое и вспоминать, вспоминать… Зачем он подобно красному осеннему листку под ветром мечется по всему миру? Почему бросил учёбу на юридическом факультете Петербургского университета? Что подвигло бросить уже выпускной курс медицинского факультета Киевского университета и раствориться в Европе? Кто-то из друзей сказал, что раз ты, Николай, по гороскопу стрелец, стало быть у тебя уже на роду написано вечно искать истину. Найдёшь ли – это другой вопрос. Да, он родился в 1850 году, третьего декабря. Стрелец, мятежник, добрая, отзывчивая натура. Так в гороскопе… С конца шестидесятых годов девятнадцатого века добрую половину интеллигенции захватила лихорадка народничества. Кипела молодая кровь и у студента-медика Николая Судзиловского, и всё казалось так ясно и просто: открывайте глаза народу, просвещайте его, идите к нему… Эх! Молодо-зелено. Сходки, конспирация, слежка, пароли, тайные чернила, партийные клички и псевдонимы в газетах. Отсюда и «доктор Руссель». Добро ещё, что не забывал ни на день об учёбе. Диплом врача получил в Бухаресте, стал офтальмологом. Но диплом – это так, второе… А первое – Киевская коммуна, болгарское восстание 1876 года, создание эволюционистского направления в румынской социал-демократии. Судзиловский с самого начала отверг нечаевских бесов с их централизацией, заговорами, сектанством, с их изуверской организацией «Народная расправа». Париж, Вена, Бухарест, Лондон, Брюссель, Берлин, Стокгольм, Пловдив… А собеседники какие: Карл Маркс, Иван Тургенев, Георгий Плеханов, Христо Ботев… Судзиловский кочевал по Европе, искал и находил средства в помощь политзаключённым, голодающим, восставшим болгарам, просто беспризорным старикам в приютах… Жаль вот, для родных всё времени не хватало. Постоянно натянуты нервы и сердце работает в ритме вагонных колёс. Случилось, что и должно было случиться: жена Любовь Савич с дочерьми Верой и Марией не выдержали и вернулись из-за границы домой. Вот и остался один, без семьи и без родины. Нужно было оправиться от этого удара, нужно было резко поменять образ жизни, да и место… В Сан-Франциско он дал себе зарок – больше никакой политики, только медицина. И вот у него уже слава лучшего врача и очень приличные гонорары. «Я устал от борьбы и очень постарел. Хочу заниматься только и только медициной. Однако, судьба моя – бесконечный конфликт. Даже в Америке я нарвался на стычку с русским человеком, епископом Владимиром, направленным Священным Синодом из Петербурга в местную православную епархию..." – пишет он сестре Жене в Белоруссию. Руссель выиграл эту борьбу, Священный Синод отозвал нечистого на руку епископа. Но показалось доктору, что если он не покинет этот красивый, но несчастливый для него город, значит никогда уже не освободиться ему от мерзости, лжи и грязи. Так они со второй женой Леокадией Викентьевной оказались на Гаваях. «Знаешь, Женя, в пятнадцати верстах от действующего вулкана Килауа, мы получили 160 акров казённой земли. В зарослях лиан построили просторный домик. От него две тропинки – одна к вулкану и другая к плантации. У нас два работника: я сам и Леокадия Викентьевна. Землю засадили саженцами кофе, апельсинами, лимонами…» Грустно улыбнулся: «Вот ведь как получается. Начинаешь с народнических кружков с их утопиями, истериками, а то и с револьверами, а заканчиваешь разведением апельсинов…» Однако вовсе не апельсиновый сок собственного изготовления поддерживал силы Николая Судзиловского-Русселя. Он изучает быт и образ жизни аборигенов на Гаваях, и вот уже одна за другой выходят из печати книги доброго белорусского доктора Каука Лукини с названиями «Как жить на Гавайских островах», «Наша политика охраны здоровья». Так пришло выздоровление, а стало быть жажда борьбы. И тогда старый народник призывает бороться за то, чтобы охрана здоровья стала государственным делом. Он требует принятия законов об охране труда и о социальном обеспечении в случае болезни… Такие слова ещё никогда не звучали на этих островах с момента их сотворения Господом Богом. Результат деятельности доктора Русселя был ошеломляющим. В 1900 году избирался первый гавайский парламент. Никто не сомневался, что победит одна из двух партий, созданных по американскому образцу: республиканская либо демократическая. Доктор Руссель рискнул и вышел на выборы с созданной им самим партией. Она называлась партия гумруллеров (независимых). Когда подсчитали голоса, выяснилось, что партия доктора Русселя получила в сенате двадцать мест из тридцати. Депутаты, съехавшиеся со всех островов, большинством голосов избрали Николая Русселя председателем сената. Президентом. …Статный седой человек смотрит на огромное солнце, которое вот-вот коснётся океанского горизонта. День оканчивался, и в оставшиеся минуты солнечного света доктор Руссель подводил итоги трудного дня. Сегодня, 2 апреля 1901 года я внёс в сенат билль об охране здоровья, который предусматривает на островах бесплатное медицинское обслуживание…. А на первой сессии добился ликвидации имущественного ценза на выборах. Интересно, что скажут многие местные плутократы, когда я представлю билль о налогах? Как бы моё большинство в сенате не улетучилось после этого. Вот тут-то уж плантаторы не пожалеют средств, чтобы перетащить на свою сторону большинство депутатов! Не зря же у них любимая поговорка: пожалеешь миллион, потеряешь миллиард… Океан поглотил солнце, дав ему, солнцу, напоследок послать длящийся какое-то мгновение зелёный луч. Всё так и получилось, как думал этот добрый взрослый человек с душой справедливого мальчика. Доктор Руссель подал в отставку. Впоследствие он никогда не пожалел, что погорячился и хлопнул дверью. Годы на Гаваях стали лучшими в его жизни. Куда, куда же теперь вынесет тебя планида? Руссель отправился в Японию. Сам того не ведая, Николай Константинович стал литературным крёстным отцом Алексея Новикова-Прибоя. Впрочем, вот что пишет сам автор знаменитой «Цусимы». «В Японию, когда там скопилось много наших пленных, прибыл с Гавайских островов доктор Руссель, в прошлом – давнишний русский политический эмигрант. Он начал издавать для пленных журнал «Япония и Россия», на страницах которого я тоже иногда печатал маленькие заметки.» Грустно и горестно аналитику Русселю осознавать смысл и причины, пожалуй, самой бездарной войны за всю историю России. А в конце 1909 года настоящее большое горе пригнуло к земле Николая Константиновича. Умерла Леокадия Викентьевна. И теперь с человечеством его связывала последняя ниточка – его сестра в Фастово Евгения Константиновна. Доктор Руссель попрощался со страной восходящего солнца и поселился на Филиппинах. Жил он здесь один, без жены, без сестры, без друзей. Как врач, он восстанавливал зрение, лечил туберкулёз, проказу, лихорадку, алкоголизм. Здесь же создаёт публичную библиотеку и просветительский центр. Ему было комфортно как в студенческой аудитории Европы, так и среди туземцев Океании. Медик, биолог, агроном, философ, журналист и публицист, человек, свободно изъясняющийся на восьми европейских, а также китайском и японском языках, он быстро становился своим среди тех, кто хотел учиться и кому была нужна его помощь. Объёмное, стратегически-пророческое мышление одинокого старика-островитянина приводит сегодняшнего читателя его публицистики, я бы сказал в какое-то недоумение от точности политических прогнозов. Это заметил ещё в самом начале ХХ века Сунь Ятсен, будущий первый президент Китая. «Я прочитал Вашу интересную статью «Китайская проблема» с огромным вниманием… Я редко встречал европейца, который идёт так далеко, чтобы защитить так, как это делаете Вы, идею возрождения Китая… С глубокой благодарностью и уважением преданный Вам Сунь Ятсен». Более того, Сунь Ятсен сам приезжал в Нагасаки, чтобы встретиться с доктором Русселем. А вот пророчество из его статьи «Современные динозавры», написанной в конце 1-й Мировой войны. «Необходимо разгромить немецких юнкеров и поставить их под полицейское наблюдение, иначе через 20 лет вновь будет война» (!) Ровно через 20 лет вышедшая из-под контроля Германия втянула человечество в новую Мировую войну. Книга «Мысли вслух» вышла в Нагасаки в 1916 году. «Е в р о п а, - писал доктор Руссель, - н е т о л ь к о э к о н о м и ч е с к и п о с п е л а д л я о б ъ е д и н е н и я, н о э т о о б ъ е д и н е н и е д и к т у е т с я з а-к о н а м и р а з в и т и я, необходимостью приспособления к созданным научным и техническим условиям и знаниям». Ну, так кто автор идеи европейской интеграции? По-моему, всё же, седой старик-отшельник с дальневосточных берегов Тихого океана. Впрочем, в нужную пору пророки и гении рождаются не только по одиночке… Весь мир говорил о революции в России. Только почему-то молчал доктор Руссель, профессиональный революционер. Он молчал почти ровно год. 6 октября 1918 года в журнале «Новости жизни» появилась его статья «Откровенные слова». «Пока в России после свержения царского самодержавия шла борьба за власть между левыми партиями, народ впал в алкогольную горячку… Получился хаос, вылившийся в гражданскую войну. В бессознательном состоянии, дрожащими руками ловим «буржуев», «антилигентов», «контрреволюционеров». Упершись помутневшими глазами во «всемирную пролетарскую революцию», мы опустошаем свою страну, убиваем своих братьев и детей» Резко? Даже очень, учитывая на первых порах повальную симпатию в мире к русской революции. В этой статье декларировалась не столько политическая ориентация автора, сколько диагноз врача и как оказалось, точный и ясный. …В 20-х годах одинокий старик-европеец часами стоял на рынках китайского города Тяньцзиня. И уже никто из былых друзей и знакомых не узнал бы в торговце антиквариатом и раритетными книгами доктора Русселя. Он никогда не был богатым, а в старости стал просто бедным человеком. Однако на вырученные от торговли деньги покупал он медикаменты, детскую одежду, консервы и всё это отправлял на свою несчастную голодную родину. Словом, как сказали бы сейчас, занялся гуманитарной помощью. А ведь у самого-то была новая большая семья: жена со своими старыми родителями, дочь Флора и два приёмных сына Гарри и Ричард. Общество бывших политкаторжан России добилось, чтобы старому народнику Судзиловскому-Русселю правительство СССР назначило пенсию в размере 100 рублей. И пенсионер Судзиловский попросил ежемесячно перечислять из них по 75 рублей в Белоруссию, на школу-интернат, где обучались его племянники. …Был жаркий апрель 1930 года. Последний день месяца стал и последним днём этого человека, прожившего столь необычную жизнь. Искры погребального костра высоко поднимались в небо, и гонимые лёгким ветром, медленно опускались в Жёлтое море. Робинзонада доктора Русселя окончилась.
Дядя христианства
Парадоксальна жизнь и судьба древнеримского философа, писателя и государ-ственного деятеля Луция Сенеки. Любящий жизнь во всех её проявлениях, он добровольно уходит из жизни. Воспитатель молодых блистательных умов, ви-дящий главную задачу философии в этике, Сенека воспитал такого монстра, такое чудовище, как император Нерон. Будучи язычником, он был гуманистом и духовно стал, по гениальному выражению Энгельса, "дядей христианства". Собственно говоря, Сенека-то и родился в одно время с Христом, на пороге 1-го века нашей эры. Жаль, они никогда так и не встретились друг с другом. Слу-чись это, и у Христа был бы еще один талантливый ученик и приверженец. Может быть, мы имели бы сейчас еще одно Евангелие. От Сенеки. Но если Ии-сусу Христу не довелось услышать о римском философе, то Сенека застал при жизни первые тогда ещё подпольные общины христианства. Нас, сегодняшних, Сенека интересует, прежде всего, не как литератор и госу-дарственный деятель, а как мыслитель-моралист. Свои броские идеи, написан-ные лаконично, попадающие, что называется в "десятку", каждый найдёт в его знаменитых "Письмах к Луцилию", одному из своих учеников. "Великие люди радуются невзгодам, как храбрые воины – битве". "Деньги никого не сделали богатым, - наоборот, каждого они делают всё жаднее до денег". "Много ли радости прожить 80 лет в праздности? Такой человек и не жил, а за-мешкался среди живых…" "А кто глупее человека, боящегося слов? Остроумно говорит об этом наш Де-метрий: голоса невежд для меня то же самое, что испускаемые животом зву-ки… что за безумие – бояться бесславья от бесславных!" "Безопасного времени нет. В разгаре наслаждений зарождаются причины боли. В мирную пору начинается война, друг становится недругом, союзник – вра-гом". А вот что-то и вовсе знакомое для каждого из нас. "Довольно часа, мига, чтобы низвергнуть державу! Царства, устоявшие в меж-доусобных и во внешних войнах, рушатся без всякого толчка…" И, наконец, последняя цитата, можно сказать пособие для демагога-политика: "Донимай их, слушателей, жми, тесни, отбросив забавы бесполезного умствования. Говори против алчности, говори против роскоши, а когда покажется, что польза есть, что души слушателей затронуты, наседай ещё сильнее". Словом, талантливый человек был этот Сенека, недаром ровесник Христа. Как и Христу, ему так же не повезло с учеником. Там Иуда, а здесь Нерон. Нерон в своём безумном предположении, что Сенека готовит против него заговор, приказал своему учителю покончить жизнь самоубийством. Старый философ спокойно вскрыл себе вены. Ведь он сам же учил: друг становится недругом, союзник – врагом.
Лев Сапега – железный канцлер
На то он и гений, Пушкин, чтобы можно было применить его слова к личности, которой вовсе не адресовались эти могучие строки, но как бы были написаны специально для неё. Я имею в виду Льва Сапегу, этого, может быть одного из крупнейших белорусов, прошедших по нашей земле. Здесь, в этой личности всего было в достатке: и опыта, и парадоксов… Канцлер Великого Княжества Литовского, Русского, Жамойтского. Время жизни – вторая половина 16-столетия и первая 17-го… В 13 лет Лев Сапега – студент Лейпцигского университета, разговаривающий на пяти языках. Он знает античную и всемирную историю, любит философию, разбирается в юриспруденции. У талантливого юноши не только золотая голова, но и золотое сердце. Любовь к музыке и живописи заполняла его душу, а религия звала на поиски истины. И он нашёл свою истину, сформулировал её в книге, которая сделала его имя бессмертным. "Статут Вялiкага Княства Лiтоускага, Рускага i Жамойцкага". Год издания – 1588. В сущности, это и была Конституция Белоруссии, автор которой наш герой – канцлер Лев Сапега. Этот документ регулировал в княжестве все правовые вопросы. И работала конституция на белорусской земле 250 лет! С 1588- го года по 1840-й! Это я так, к слову, потому что за последние 80 лет конституция Беларуси менялась многократно, и нет никакой гарантии, что она вновь не поменяется… Позвольте кое-что процитировать из этого документа. "Мы также обещаем и клянёмся, что в Великом Княжестве Литовском не будем давать во владения никаким чужеземцам и иностранцам духовных и светских должностей, замков, поместий, земель… Великие князья литовские обязаны давать это только Литве, Жамойте и Руси…" Так железной рукой канцлер Лев Сапега поставил заслон от проникновения на земли Княжества всех иностранцев и, прежде всего поляков, несмотря на то, что с ними была заключена уния… Ну, как, уважаемые, не напоминают ли вам события, что произошли 400 лет тому назад, сегодняшнюю ситуацию? Только тогда была уния с Польшей, а теперь говорят о союзе с Россией… Видите, какая удивительно ветреная женщина по имени История? Этот титан умер 7 июля 1633 года. 34 года провёл он в кресле канцлера одного из крупнейших европейских государств – Великого Княжества Литовского. …Однако не вглядывайтесь в таблички на угловых зданиях минских кварталов в поисках его имени, не ищите гордой фигуры из гранита или бронзы отца белорусской государственности – не найдёте. Ведь не зря же: И опыт – сын ошибок трудных
Две минуты с Мишелем Монтенем
Вы склонны к иронии? Да пожалуйста! Любите юмор? Лучшие юмористы в мире подобные пассажи видят только во сне! Вас не утомляет встреча с бли-стательным умом? Тогда "Опыты" Монтеня – ваша книга! Катят столетие за столетием, люди за эти четыреста пятьдесят лет такого пона-писали, столько наизобретали, что порой можно и услышать горячечный крик: устарел Монтень, кому он сейчас нужен и полезен? Нужен, позарез нужен. Вот, к примеру, тема - управление государством. Лично я пока что не встречал чело-века, который бы не знал, как это нужно делать лучше других. Здесь ведь как в футболе: все специалисты, все знают, как надо играть. " Не имея возможности достичь высокого положения, давайте в отместку его очерним, – начинает Монтень эту деликатную тему. - Сдаётся мне, что мы во-обще склонны переоценивать высокое положение. Само по себе оно вовсе не так приятно, чтобы всякий отказ от него рассматривать как чудо. (Наверняка, Борис Николаевич Ельцин, отказавшийся от президентства, солидарен с Мон-тенем по этому вопросу, как сказал бы Шариков - на все сто!). Самое, на мой взгляд, тягостное и трудное на свете дело – это достойно царствовать. Своим поведением вы воздействуете, прежде всего, на народ, судью недостаточно справедливого, которого легко и обморочить, и ублажить. Уступая государям во всём, что касается чести и славы, утверждают и укрепляют также их недос-татки и пороки не только простым одобрением, но и подражанием. Каждый из свиты Александра (Монтень имеет в виду Александра Македонского) старался подобно ему голову наклонять на сторону. А льстецы Диониссия в его присут-ствии натыкались друг на друга, толкали и опрокидывали всё, что попадалось им под ноги, чтобы показать, будто они так же близоруки, как он. Иногда реко-мендацией и средством войти в милость служила грыжа. Я наблюдал, как люди из лести изображали глухоту, а Плутарх рассказывает, что у властелина, возне-навидевшего жену, придворные разводились со своими женами, хотя и любили их. Более того, по временам в моду входили разврат и всякая распущенность, а также вероломство…" Я думаю, что и процитированного фрагмента достаточно тем, кто посвятил или только пытается посвятить себя большой политике. Здесь ведь что инте-ресно: как бы не поступил политик в контексте процитированного – его даль-нейшее поведение в одинаковой степени пойдёт ему на пользу. А невидимый дух Монтеня, что бродит тем временем среди нас, насладившись подтверждением своих прогнозов о людской неисправимости, ударяет подобно артезианскому фонтану еще более мощной струёй живой мысли и брызгами остроумия. Причем, на все без исключения темы бренной человеческой жизни. Читайте Монтеня. |